выше, пронизаны ностальгией. Потому что «ностальгия так же соотносится с памятью, как китч с искусством», как написал гарвардский историк Чарльз Майер, слова которого я одалживаю из книги Светланы Бойм, посвященной эпидемии ностальгии, охватившей век двадцатый, незатихающей и в следующем.

Ностальгия – «болезненная тоска по дому», как гласит статья в «Научной энциклопедии Отто», 18-й том которой я листаю, чувствуя нечто в этом роде. Толстые фолианты с золотыми буквами на темных корешках стояли в запертых на замок стеклянных шкафах в бирюзово-голубой гостиной на вилле времен Первой республики в валашском городке, где родилась моя мама. Вилла была построена ее дедом, инспектором металлургического завода в городе Витковице, которого в 1939 году арестовало гестапо, и он, участник Сопротивления, через четыре года умер в Освенциме от сердечного приступа. На вилле остались жить две его дочери, позже – со своими семьями, отдельно, на разных этажах. Муж одной из них, отец мамы и мой дед, запрещал сестрам общаться. Но им все равно приходилось пересекаться в этом огромном доме, хотя бы в узком коридоре под скрипучей лестницей, которая вела к двум противоположным входам. «Нам» принадлежал черный. Разумеется, мои детские воспоминания дом, окруженный садом, где были и фруктовые деревья, и лес, и грядки, и луг, на котором паслись кролики, еще и увеличивают. Мне не посчастливилось пережить то забавное чувство, когда все вокруг внезапно съеживается – повзрослев, я в этот дом так никогда и не вернулась. В самых неожиданных местах я порой ощущаю его прохладный сладковатый запах. Мы ездили туда летом на «шкоде», по дороге мотор закипал, пока мы плелись в длинной колонне машин, выстроившейся за комбайнами. Ездили мы туда к семье маминой тети, бывшей когда-то под запретом, впрочем, для маминого отца мы тоже были под запретом давным-давно. Он с нами никогда не общался (или мы с ним?), почему именно – я уже никогда не узнаю. Мамина тетя была нам вместо бабушки, потому что своей у нас не было – она умерла за три месяца и восемь дней до моего рождения, и поэтому у меня ee имя, хотя так же звали и мою маму. На той половине дома, где жила моя двоюродная бабушка, в моем детстве уже весь дом принадлежал ей, как раз и была та самая гостиная с «Научной энциклопедией Отто», и еще с юридическими справочниками, художественными альбомами, вьетнамскими шляпами, японскими веерами, китайскими рисунками на бамбуковых свитках.

Мы осторожно доставали из шкафа сразу несколько томов и, усевшись на пол, на персидский ковер либо на африканский табурет, открывали наугад страницу, но больше словарных статей, написанных устаревшим языком, нас интересовали сопроводительные карты, рисунки и цветные картинки на плотных листах, которые к тому же еще и раскладывались.

Носороги вымершие – Нью-Йорк – Облака – Окапи – Олимпия – Орбитальная клепальная машина – Орхидея – Осьминоги

Это перечень иллюстраций в томе 18, который как раз лежит передо мной на столе. Но сейчас меня поражают не столько безупречно выполненные рисунки, превосходящие фотографию своей обобщающей точностью, сколько их выбор: почему именно эти словарные статьи из всего великого множества заслужили визуального образа? К тому же, записанные в один ряд, они вступают в неожиданные отношения и образуют немыслимые в ином случае комбинации, общим знаменателем которых является не только эта страница, но и я, сюда их записывающая, и любой, кто это читает. И если бы я составляла список того, что меня интересует, – такой, как, ссылаясь на Даниила Хармса и его друзей, описывает Мария Степанова, – то несомненно включила бы туда некоторые из этих статей. Помимо прочего и вымерших носорогов, о которых я бы, наверное, так никогда и не узнала, если бы не произвольное пролистывание страниц, позволяющее найти то, чего вовсе и не ищешь. И мне немного жаль, что онлайн-словари и энциклопедии лишают меня такой случайности и всегда ведут прямиком к цели. Потом цель может бесконечно ветвиться и уводить далеко от первоначального замысла, но это уже не я, кто устанавливает связи между удаленными словами, переворачивая страницы книги, задерживаясь на некоторых тут и там, связи в интернете заранее запрограммированы, они будут и без меня.

Вымерших носорогов я бы включила в своей список, наряду с Нью-Йорком, орбитальными клепальными станками (чтобы они мне все хорошенько склепали), облаками и, может быть, осьминогами, потому что они помогают мне установить связь с начатой темой – перекинуть шаткий мостик к ностальгии. Они могут, как те динозавы, о которых в своей книге пишет Бойм, стать идеалом «индустрии ностальгии» – они ведь давно мертвы, их никто не помнит, и это позволяет произвести тотальную реконструкцию, замену утраченного объекта желания.

По этому шаткому мостику я возвращаюсь назад к частично прочитанной статье в словаре, который и сам пробуждает ностальгию. Статья гласит: «Некоторые больные, особенно многие меланхолики, настолько снедаемы тоской по семейному очагу или своей деревне, что словно бы не могут думать ни о чем другом, теряют аппетит и сон. Однако если такого больного отправить домой, там его охватывает иная тоска, которая сопровождается общей хандрой, отсутствием тяги к работе и удовольствиям, бессонницей; очевидно, что ностальгические воспоминания являются не причиной, а результатом нездорового состояния, болезненного расстройства. Иногда ностальгия сопровождается галлюцинациями: больной видит и слышит тех, о ком скучает и т. п.».

Во второй половине XX века ностальгию как заболевание, похоже, нигде уже не диагностировали. И все же в своих письмах к Тамаре Хелла осознает это именно расстройством и наблюдает у себя симптомы, идентичные описанным выше. Она не спит, горстями глотает снотворное, мало и без аппетита ест, худеет (с пятидесяти килограмм в 1960-м до тридцати девяти в 1982-м), а также постоянно жалуется на галлюцинации, на «видение того, что и как должно было случиться, с кем и где».

«Я состою буквально из одной только ностальгии», – констатирует она 23 июля 1977 года. «Бессонница, ностальгия, душевные терзания, апатия, пустота, страх…» – перечисляет Хелла 12 октября 1978-го, что доставляет ей страдания большие, чем сильные боли в правой руке и ноге, не утихающие и пять месяцев спустя после того, как она потеряла сознание, упала и пролежала на полу, по ее собственным словам, три дня. «Ностальгия меня грызет», – признается она 10 августа 1982-го и называет причину: «Родина это незаменимо, тем более если она Европа». А 13 ноября в том же году Хелла спрашивает, не ожидая ответа: «Томик, почему так трудно доживать, дотерпеть? Почему – почему? А ностальгия в широком смысле! Самом мучительном!»

Подробнее