Пишу это не для себя, для Тебя. Для того, чтобы Ты не прошла мимо того, что у Тебя есть. Оценила: семья, работа, быть нужной и ради этого быть здоровой, стараться, стараться! Применяться! Встретиться надо. Сможешь – здесь, а нет – позже.

Прости меня, что не могу, хоть обещала… Ты понимаешь, конечно понимаешь. Пользуйся воздухом, зеленым шумом, цветением, как лекарствами. Если Тебе не пишется, то только черкни слово о себе, Тома.

Твоя давняя непотребная

H.

29 мая 1973

Томика, моя дорогая!

Видишь, понимаешь и – испугалась все же. А путешествие мое было каким-то логичным продолжением, которое требовало да или нет. Поставить точку. Медленно это до меня дошло, видимо – началось от Твоей поездки туда. Правда, дошло до меня не сразу. Позже, когда стало совсем худо внутри, осталась одна голая, поминутная боль. Тогда я пригласила Веру, о которой мало, а все же не мало знала; для себя, для нее? Не знаю. Но в ответ она меня пригласила, может, я этого и хотела, надеялась. Зимой это было, когда ехать туда не позволило бы долго ходить по глубокому снегу, серо-черные дни и т. д. Решение было – узнав, что весна началась на сей раз внезапно рано, я и поехала. До Котласа было будто я нигде, будто и меня нет. А после Котласа все было как Ты сама знаешь, узнала на себе.

Ходила по этой весне, по этим улицам одна, везде повсюду одна, даже многого не находя, я знала, что забыть невозможно, как невозможно начать снова, найти покоя также невозможно. Еще: что после точки – ничего не будет, одно только догорание, некролог по себе самой. Казалось бы, возвращаясь оттуда, где даже воду и дрова достать непросто (особенно зимой, в январе было –50°), я облегченно вздохну: есть ванная, газ, отопление – ничего этого не появилось, ровно ничего.

Вера, как ни странно и невероятно, все еще любит наряжаться, у нее масса костюмов, платьев, пальто, пудрит и мажется, прокалывает шпилькой. А для себя это, ведь ходит она разве что в амбулаторию, библиотеку, и только. Все это настолько не вяжется с горькой ее судьбой, что кажется абсурдом, но это не абсурд, а противовес всем болезням, безвыходности во всем. Билет 15-го купила я тайно, только 19-го об этом заговорила. Ходила по поселку, не говоря ей об этом, понимая, что для нее все это стерлось от ежедневного 35-летнего существования там же.

Киру я не повидала, не только потому, что Вера и Валя Касиянц категорически были против, но потому, что я ее жалею, понимала, что обещать я ей ничего не могу, что уговаривать ее, отговаривать – пустое. Но не повидать ее было тоже как грех, что ли. Жалеть – это пустое, а помогать нечем, Ты в этом убедилась сама.

Ты до 9-го там, а 10-е воскресенье. Если бы Ты приехала! Я ведь равно ничего не знаю, что будет в летние месяцы. Мне день завтрашний проблема. Мне эта жизнь вокруг себя сущее отвращение, еще все нарастающее отчуждение, потоки которого мне понятны. Но от этого не менее худо, наоборот. В письме больше ничего сказать не могу. У Тебя еще несколько дней для отдыха – дыши, родная, если приедешь, телеграфируй. До этого пиши.

И не терзайся, не ищи…

Твоя всегда H.

P. S. Не говорила я никому о поездке, чтоб не отговаривали, а Тебе туда больше ехать не следует.

Многое остается в этих письмах недосказанным, отложенным на потом, до личной встречи.

На Севере, в тех местах, где Хелла отбывала свой десятилетний срок, где прожила первые несколько лет после освобождения, она теперь провела десять дней с учетом времени в дороге: с 12 до 22 мая. Случилось это в первый и последний раз. Она поехала по приглашению Веры Федоровны Бусыгиной, которую знала еще по лагерю, хотя, как признается, и не очень хорошо. А как же быть мне, которая собирает здесь крохи, сор и пыль? Ведь даже имя приглашающей хозяйки в письмах я выуживаю по фрагментам: Вера, Вера Ф., Вера Фед., Вера Б., Вера Бус., и только 21 января 1977 года оно прозвучит полностью: «Узнала наконец, что Вера Бусыгина умерла приблизительно полгода назад. Мне худо стало, умерла ведь она без друзей; кто знает, кому пришлось похоронить бедную, кто забрал все ее ковры, наряды и т. д. Это, конечно, менее важно, но все в комплексе так характерно, какой-то закономерный финал ее искалеченной жизни».

В списке жертв политического террора в СССР я нахожу родившуюся в Харбине женщину с таким же именем, счетовода дистанции пути, которая 15 ноября 1936 года в свои 28 лет была арестована и 25 июня 1937 года приговорена к пяти годам исправительно-трудовых лагерей как член семьи изменника Родины. Жена? Дочь? Сестра? Не указано также ни где именно она отбывала срок, ни где жила после освобождения, после реабилитации 27 июня 1957 года. Я так и не знаю, действительно ли это та самая любящая наряжаться Вера Федоровна Бусыгина, к которой Хелла отправилась в мае 1973 года, чтобы встретиться лицом к лицу со своим прошлым, с которым она намеревалась разобраться раз и навсегда. Если отнять упомянутые Хеллой 35 лет, получится 1938 год. Может быть, и та самая.

В последнем письме, где повторяется многое из того, что уже прозвучало в двух предыдущих, Хелла пишет, что начальным импульсом возвращения на Север для нее стало путешествие, которое в те же места ранее предприняла Тамара. Она отправилась туда в августе 1972-го, как я узнаю из ее воспоминаний. Отправилась она туда к некой Кире, которую также в своих письмах мельком упоминает Хелла, явно что-то недоговаривая либо намеренно о чем-то умалчивая. Только когда я прочту в воспоминаниях Тамары, что речь шла о дочери их подруги по лагерю Ванды Разумовской, умершей в том же году, мне станет понятнее, о чем молчит Хелла. Поскольку мать была в лагере, дочь росла в детском доме. Тамара описывает, как за ней спустя двенадцать лет приехала освободившаяся мать, от которой тем временем отреклись муж и старший сын: «Свою дочь Киру Ванда нашла рывшейся на помойке в