не осталось. Впрочем, не совсем так. В Доме детского творчества на улице Пионеров неподалеку есть еще одна экспозиция, посвященная репрессиям в здешних краях, она занимает три комнаты, и среди экспонатов есть три куклы-перчатки из лагерного кукольного театра – того самого, где работала Хелла! Может быть, как раз для этих трех кукол, изображающих старых родителей и их дочь, она шила платья, которые надеваются на руку, на ее руку!

Как напоминание о репрессиях в городе с 2005 года стоит скромный монумент в сквере Памяти, что напротив краеведческого музея, на углу улиц Дзержинского и Первомайской, совсем рядом с кирпичной водонапорной башней. Два побеленных прямоугольных бетонных блока, больший стоит вертикально, меньший сверху на нем горизонтально, на обоих – мраморные плиты, где высечены надписи, их стертую позолоту следовало бы обновить. На верхней плите написано: «В память о жертвах политических репрессий». На нижней выбиты слова:

КАЖДЫЙ ЧЕЛОВЕК ИМЕЕТ

ПРАВО НА ЛИЧНУЮ

НЕПРИКОСНОВЕННОСТЬ,

ЖИЗНЬ И СВОБОДУ

Мне нравится, как разбит этот простой текст, скорее всего, так вышло из-за ограниченности пространства, а не ритма ради, мне нравится, как неожиданно расставлены акценты. Каждый год 30 октября в День памяти жертв политических репрессий возле памятника собирается группа местных жителей: школьники, люди, интересующиеся историей, но прежде всего – потомки бывших ссыльных и заключенных, и с годами потомки все более отдаленные и все меньше числом. Они постоят в минуте молчания, зажгут траурные свечи, может, зачитают имена погибших и расстрелянных, возвращая имена безымянным жертвам, как и накануне этого дня их вспоминают в Москве на Лубянской площади у Соловецкого камня. Они назовут фамилию, имя и отчество, год и день смерти, профессию и дату расстрела, к которому невинную жертву тайно приговорили. Но память о ней благодаря этому зачитыванию вслух будет предана огласке раз и навсегда. И даже если это не так, даже если бы собравшиеся лишь тихо постояли, склонив головы, с зажженными свечами в озябших ладонях, этот скромный памятник с искусственными цветами на пьедестале стал неоспоримым местом памяти, этими «останками», как писал Пьер Нора, возникшими вследствие заботы о собственных воспоминаниях. Ежегодные встречи возле этого мемориала – это оптимальный ритуал, который, говоря словами Пьера Нора, останавливает время, блокирует работу забвения, фиксирует настоящий порядок вещей, обессмертивает смерть, материализует нематериальное. Без такого регулярного вмешательства, пусть молчаливого и почти неподвижного, место лишается памяти – как дом в стихотворении Сатуновского, который «нас не помнит», как дом моего детства. Мне следовало бы к нему возвращаться снова и снова, этим ритуалом наполняя его памятью.

О памяти в связи с местом, скорее о памяти мест, чем о местах памяти, я напряженно думаю с тех пор, как осенью 2013-го меня пригласили посетить архипелаг в Белом море, где в 1920-х годах на территории закрытого монастыря возник прообраз исправительно-трудовых лагерей системы ГУЛАГа, которая вскоре распространилась по всему Советскому Союзу. И со словами: «Приезжайте, у нас здесь все камни Соловецкие!», намекающими на тот единственный камень-памятник в центре Москвы, я получаю помятую полулитровую бутылку от кока-колы с домашним горько-сладким клюквенным вареньем темно-красного цвета.

Когда в августе следующего года я попадаю на Соловецкие острова, а именно – на Большой Соловецкий, то для клюквы еще не сезон, она растет по болотам и набирает цвет уже осенью. Сейчас берега острова ярко-красные, скорее, от зрелых плодов шведского дёрена, который, как я тут же обнаруживаю, несъедобный, и я собираю чернику и слежу, чтобы между пальцами в горсть мне не проскочили другие синие ягоды, которых тут множество – слабо галлюциногенная водяника, она же шикша, без вкуса и пользы. Вечером в большой кастрюле варю варенье, приторно-сладкое на русский манер: на литр ягод килограмм сахара. Возвращаясь на Соловки, я повторяю этот ритуал каждый раз, стоя возле маленькой электроплитки в избушке с рогами оленя на стене, и кастрюля с густой черно-фиoлетовой жидкостью постепенно становится моим личным местом памяти, а варенье, которое ежедневно до самой весны я по ложечке съедаю во время завтрака, – моим пирожным «Мадлен», навевающим воспоминания о сотнях километров, пройденных здесь, в этих местах, которые бесспорно имеют свою историю, – но память? Как у них обстоят дела с памятью?

Я с подозрением отношусь к утверждениям о том, что человеку становится тревожно, если вдруг случайно в тайге он наткнется на полуразрушенные деревянные постройки, которые из-за остатков колючей проволоки на земле, рухнувших сторожевых вышек или даже из-за менее характерных следов, таких как деревянные ложки, алюминиевые миски, сплющенные ведра, рваная обувь, куски одежды, пожелтевшие обрывки газет, идентифицирует как бывший лагерь, место неволи и террора. Я отношусь к ним с подозрением, хотя и меня в таких случаях охватывает тревога и вместе с тем какое-то волнение.

Я вспоминаю свою первую летнюю поездку на Север, но тогда – скорее ради старой деревянной архитектуры, которая безвозвратно исчезает в (не)предумышленных пожарах, а вовсе не по следам репрессий, хотя уже тогда какую-то карельскую книгу памяти со списком тамошних жертв я невзначай пролистала в книжном магазине на главной площади в Петрозаводске. Самым дальним пунктом того давнего путешествия был Медвежьегорск. Мы купались где-то на окраине этого городка в черном озере в сосновом бору. В воздухе пахло смолой. Стояла жаркая летняя ночь, когда на Севере в это время года совсем не темнеет, а лишь розовеет и синеет, и мы еще долго бродили в окрестностях до тех пор, пока не попали на обширное пространство между нежилыми бараками с вышибленными дверями, выбитыми окнами, провалившимся полом, обвалившейся крышей, и мы тут же сдавленными голосами дружно вскрикнули: «Лагерь!» Потом, осторожно ступая, прошли между осколками, щепками, кусками штукатурки, пружинами от матрасов и как можно быстрее ретировались, ощущая холодок, пробегающий по спине.

Медвежьегорск, или Медвежья Гора, в 1930-х был центром Беломорско-Балтийского исправительно-трудового лагеря, его «столицей», при лагере был даже оркестр, и якобы начальство распоряжалось, чтобы специально для них арестовывали виртуозов из лучших театров страны, но я никак не могу вспомнить, в чьих мемуарах мне довелось об этом читать. Лагерь обслуживал строительство одноименного канала, начало которого лежало восточнее на двадцать шесть километров, недалеко от поселка Повенец. А в лесу на полпути от Медвежьегорска к Повенцу в конце 1990-х были обнаружены массовые захоронения: двести тридцать шесть могил, в которых покоится шесть тысяч двести сорок один человеческий скелет – это жители Карелии, ссыльные, заключенные строители канала, а также узники Соловецких островов.

А все же мой опыт был сродни тому, что в своей книге описывает