у Екатерины Олицкой, сама она приехала на Соловки позже, когда все закончилось, поэтому сцена эта для меня как бы опосредованная дважды.

Из ее рассказа мне более всего врежется в память камень-валун с именами шестерых павших, поставленный на их могиле. Я напрасно ищу его в окрестностях скита. Когда летом 1925 года политические заключенные были вывезены с острова на материк, камень якобы перевернули, чтобы никто не увидел имен. Потом он, кажется, и вовсе исчез. Не нашла его и специальная экспедиция «переворачивателей камней», предпринятая в 1990-х годах.

В то время среди пропавших без вести камней был еще один. О нем в своих воспоминаниях пишет Дмитрий Лихачев. Перед отъездом с Соловков он решил оставить на острове после себя неизгладимый след, и вместе с другим заключенным, адвокатом Владимиром Короленко, они на гранитном камне возле дороги на Большую Муксалму молотком и зубилом высекли свои имена: «Местность была холмистая, – пишет Лихачев. – Холмы были длинные, и между длинными холмами тянулось длинное узкое озеро. На самой высокой точке одного из холмов лежал валун. Помнится, в длину метра три-четыре (это очень приблизительно), а в высоту достигавший наших плеч (это уже более точно). Мы стали выбивать наши фамилии. Работа была тяжелой. Были мы там дважды. Успели выбить: „Корол“ и „Лихач“ – величина букв примерно с ладонь. <…> Очень жалел, что не удалось нам добить наших фамилий, и просил закончить работу Владимира Юльяновича». Когда в 2004 году сотрудницы Соловецкого музея нашли этот камень, то на нем были выбиты обе фамилии целиком, но в обратном порядке. Будь они высечены не полностью, то смахивали бы на клички криминальных авторитетов. Несомненно, Дмитрий Лихачев сыграл на этом в своих воспоминаниях, вполне возможно, он это просто выдумал. Мне «лихачевский» камень по дороге к дамбе, которую во второй половине XIX века между Большой Муксалмой и Большим Соловецким островом монахи вымостили из гранитных валунов, найти не удается, хотя я сворачиваю на тропинку, протоптанную в зарослях черники в том самом месте, где стоит временный, в пластиковой папке указатель, зато почерневших валунов, поросших мхом и лишайником, передо мной расстилается настоящее бурное море.

У меня есть еще один маршрут, связанный с Дмитрием Лихачевым, хотя там не осталось никаких видимых следов, давным-давно выворочены даже шпалы железной дороги, которая пересекает его примерно на полпути, остался только неестественно прямой и узкий проход в густом лесу. Этот маршрут ведет вдоль Долгой губы на северное побережье до Реболды, откуда когда-то перевозили узников на противоположный остров Анзер. Сегодня там рыбаки-браконьеры на шнурах из колючей проволоки сушат ленты рыжих морских водорослей. Лихачев, написавший о соловецкой природе, что она словно создана между небом и землей и помогла ему не сойти с ума, любил эту безлюдную дорогу по восточной стороне острова. Но целиком этот маршрут – пятнадцать километров туда и пятнадцать назад – он прошел всего однажды. Я прохожу по нему каждый раз, зачарованная видом стального моря в конце пути. На обратной дороге я собираю грибы, за которыми в такую даль редко кто выбирается, беру только белые и подосиновики, время от времени кладу в карман какой-нибудь камешек – мой личный Соловецкий камень, в который мне еще предстоит вложить память, чужую память, вычитанную в книгах, которые ведут меня к новым книгам. Таким образом, я вкладываю ее во все места, по которым хожу на острове. А с присвоенной памятью – и тревогу.

«Спотыкаться о книги, но не те, что лежат на пути к жизни, а на пути к другим книгам», – записал в дневнике Ян Забрана в 1966 году. Я часто повторяю за ним эти слова и добросовестно им следую. «Читаю. Что-то ищу в книгах, чего нигде, нигде нет», – написала Хелла Тамаре 13 мая 1960 года. В своих письмах она регулярно, поведав о повседневных невзгодах и радостях в жизни друзей и собственной, рассказывала о том, что прочла, непременно при этом делала краткий обзор с комментариями прочитанных книг, толстых журналов либо просто констатировала факт: читаю…

Читаю мало. Не то потому, что книги бывают средние, не то потому, что я слишком честно к ним отношусь и не могу читать, чтобы «развлечься». Не могу так.

Мало читаю.

Читаю мало. Да и нечего – разве журналы.

Читаю мало. Не греет и не волнует.

Читаю очень мало.

Читаю, пишу (нерегулярно).

Читаю, много лежу, думаю.

Читаю много.

Читаю много, но ни это и ничто не греет, ни улыбка, ни слезы.

В театр не хожу, по вечерам как-то выходить отучилась. Но читаю о театре, искусстве, живописи постоянно.

Читаю и снова «слова, слова…», почти после каждой книги.

Читаю плохо, глаза от этих ночных бедствий опухают. Больше всего по-чешски (переводы на чешский).

Лежу, читаю что-то в журналах, то, что мне принесли…

Да и читаю я мало, плохо…

Читаю старое <…>. Новое не достать, разве тем, кто умеет, я – нет.

Читаю с трудом…

Читаю и страдаю…

Читаю много, слава Богу, несут мне хорошее, новое.

Читаю, но ни то, что я читаю, ни то, как я читаю, мне не нравится.

Теперь я как автомат, все делаю без души, без участия, механически, немного лучше стала читать. Сердце не болит, только при любом малейшем напряжении дико стучит. Бог с ним. Скорее бы нормальное чтение давалось, а это пока еще не совсем легко.

Читаю много, но ничего не впечатляет, увы.

Читаю долго, засыпаю под утро, встаю непривычно поздно и совсем одурманенная.

Читаю без толку, ничем не занята, попусту метаюсь вокруг ничего.

Читаю до одурения, но что читать?

Подумай – я даже не читаю!

Читаю глазами без эмоции, едва улавливая суть.

Много читаю, но т. к. ничего нового нет, т. е. захватывающего, то остается только снова вернуться к старому, а ведь многое уже никак не читается.

Читаю плохо…

Читаю все хуже, безучастно.

Читаю мало. В журналах все больше какой-то фактографии вместо литературы. Надоело.

Но пока еще читаю, друзей принимаю.

Читаю много интересного, но плохо запоминаю. Зато услышанное не забываю.

Читаю много, много тоскую; ужасаюсь всему, что происходит…

Читаю мало…

Я даже мало читаю, очень слаба от короткого сна, от неохоты есть, пить, курить…