Тамары, вероятно любовную драму, о причинах которой я могу лишь смутно догадываться и не вполне уверена, кто здесь действующие лица.

Дорогая моя!

Мне все понятно. Без слов. Еще раз мы убедились, как легко, не считаясь ни с кем, вкрадывается горе, которое так многолико. Несправедливость, зависть, предательства – это только разновидности этого неистребимого зла.

Опять крутой поворот. Помни, родная, что ты должны осознать, что это именно крутой поворот, и держаться обеими руками, всеми силами – другого спасения нет. Ведь вылететь – это значит оторваться от всех, даже от себя самой – и безвозвратно. Я это по себе знаю.

Собери по крохам себя, все, что осталось в Тебе, ежедневно, ежечасно знай, что Тебе надо выстоять.

<…>

Томик, Томик, в такие минуты не помогает вспомнить прошлое, все раны и потери. Но надо делать выбор: надо знать, что всегда кто-то был рядом и что-то живое сдвинуло сердце с оцепенения и опять, опять пошла Ты своей дорогой.

Помни Пат из «Трех товарищей», Жоан из «Триумфальной арки», Елену из «Дела чести». Нас много и нас литература знает. Мы себя в ней находим, как в воду глянули. «Разве можно умереть, когда так любишь?» – спрашивает Жоан. Нельзя! Невозможно!

Томик – пиши авиа или дай телеграмму. Я так хочу слышать Твой голос. Я в своем одиночестве тону, мне страшно, мне тем страшнее, что я бессильная и все еще хочется быть рядом, сделать психологическое чудо, выпрямить, разгладить. Но во мне слишком много мраку. А на одном желании и глубоком участии ничего не поделаешь.

Томик, Томика! Боже мой, издалека, издавна мы так идем, как будто прямо, как будто не желая никому ни зла, не задумываясь даже о своем благополучии – и вот…

Пиши немедленно. Что, как Тебе помочь? Расскажи, я даже не спрашиваю.

Верная Твоя любящая

H.

«Нас много и нас литература знает». «Нас», т. е. трагических героинь. Однако не думаю, что Хелла догадывалась о том, что литература ее действительно знает. Я не нахожу никаких, ни малейших доказательств тому, что она читала роман Иржи Вайля, который когда-то привел меня к ней, или хотя бы о нем слышала. Кстати, когда в конце 1947 года Хелла освободилась из лагеря, роман был уже давно изъят из обращения.

Ри в романе Вайля тоже принадлежит к разряду трагических женских персонажей, пусть она и не умирает, как обе героини Ремарка. По крайней мере, физически. Однако та, которую любил главный герой Вайля, как будто бы умерла в тот самый момент, когда стала частью механически работающего коллектива.

Ри из романа Вайля тоже смотрится в литературу, как в зеркало, и, собираясь в Советский Союз, она заботливо выбирает книги, которые возьмет с собой: «Это должны быть европейские книги, в которых говорится о любви, которая переживает любой строй, это должна быть поэзия, стоящая над действительностью, там должны быть и Гейне, и Рильке». И эти книги я тоже нахожу среди тех, что составляют биографию Хеллы до ее ареста.

«Rilke! Всегда хочется писать Rielke, как и выговаривается», – пишет Хелла в краткой биографии поэта, составленной 10 августа 1982 года для Тамары, которую всегда как будто немного просвещала, а к тому добавила: «Больше всего я люблю его прозу в стихах „Песнь о любви и смерти корнета Кристофа Рильке“ <…> когда-то Нина, Эльга и я хотели сделать перевод, а это немыслимо. <…> Rilke <нрзб> вдоль и поперек, особенно стихи, но „Песнь корнета“ для меня самое любимое в немецкой литературе, которую я (даже сегодня) неплохо знаю». Эту новеллу читает и Ри, «наверное уже в сотый раз», на исходе своего первого, нечеловечески трудного дня в Москве. А мне приятно такое совпадение, и не потому, что оно позволяет отождествить персонажа романа с реально живущим человеком – Ри с Хеллой, – а потому, что оно еще прочнее связывает тексты, o которые я уже давно спотыкаюсь.

Чтение, ведущее от книги к книге, я сначала представляла себе как неторопливое нанизывание бусинок на длинную нитку, но сейчас, беря в руки «Песнь о любви и смерти корнета Кристофа Рильке», обе читательницы которой – настоящая и вымышленная – для меня заперты в текстах, я, скорее, тку ковер: пропускаю горизонтальные нити через вертикальные, накладывая их одна на другую.

«Что касается романа „Москва-граница“, ту Хеллу, что там описана, я совершенно не приняла, да и события ее молодости мало вызвали симпатии. Я надеялась узнать побольше о ней, но то, что там было, – слишком общeе. Но ведь я познакомилась с Хеллой, когда ей было примерно 65 лет. Она прошла арест, тюрьму, лагерь, ссылку. Естественно, после такой школы она не была такой, как в молодости», – написала мне 10 сентября 2018 года Кира Теверовская из Израиля. Вскоре после того, как она прочла роман Вайля в русском переводе, который вышел в 2002 году, и сейчас достать его почти невозможно, может, и потому, что часть тиража утонула на затопленном складе.

В ее словах меня многое удивило, прежде всего – ее легковерное представление, будто в романе описана Хелла, будто там можно узнать что-то новое, доселе неизвестное о когда-то близком, реальном человеке из плоти и крови. А какой реакции ждала я, с трепетом вручая книгу давней подруге Хеллы? Вряд ли я надеялась на критическое суждение о романе, о том, каким образом сведущий иностранец воспринимает советскую повседневность, ошеломляющую и ужасающую одновременно, и как он об этом рассказывает – «взгляд из того времени, но без той рамки, в которую ее вписывали советские писатели», как 31 июля 2018 года мне написала другая моя русская подруга, та, которая для меня в Центральном архиве ФСБ переписывала десятки страниц из следственных дел супругов Фришер. Вероятнее всего, я надеялась, что какая-нибудь мелкая деталь, вроде «Песни корнета…», кофейника или граммофонной пластинки со шлягерами 1931 года, пробудит глубоко спрятанные воспоминания о том, что рассказывала Хелла о своей жизни до ареста. Но рассказывала ли она о ней вообще? О своих молодых друзьях, среди которых была и Кира Теверовская, Хелла писала Тамаре 8 июля 1972 года: «Да, у всех своя драма – мне доверяют, я молчать, не разговаривать умею. Они тоже – вот о родине, родных никогда не спрашивают – о самом далеком и больном».

Кроме подмены персонажа из романа реальным человеком меня в