этом коротком ответе удивило еще и полное неприятие героини Вайля, которой я, наоборот, искренне сочувствую. Нечто похожее прозвучало и в письме моей подруги, которая знала Хеллу лишь по переписанным архивным материалам. Посылая мне часть из них 13 июня 2018 года, от себя она добавила: «Но Ри на Хеллу не очень похожа, мне кажется. Или, м. б., похожа, но Вайль ее как-то сознательно деполитизирует и превращает в такую европейскую неженку, которой вообще мало что в мире важно… И почему она поехала сначала в Палестину, а потом в Россию, такое ощущение, что ее просто каждый раз увозит, как тюк, ее новый мужчина, сама она совершенно не авантюрного склада и вообще такая бы должна все время хотеть остаться. Мне кажется, Хелла была все же другой».

Конечно же была другой. Совершенно другой. И я начинаю осознавать, что у Хеллы, жизнь которой я исследую вот уже без малого десять лет, воссоздавая ее по крохам из сора и пыли, действительно весьма мало общего с той настоящей, с Хеленой Фришер. Моя Хелла – это персонаж, взятый из текстов самого разного характера: от беллетристики и мемуаров, причем как ее собственных, так и чужих, до официальных документов.

Или вот так. «Книги – люди», – писал Варлам Шаламов, которого Хелла, к моему удивлению, не упоминает вовсе. Ладно. Лагерная проза Шаламова ни при его жизни, ни при Хеллиной (Хелла пережила его на два года) в СССР не публиковалась. Неужели Хелла не читала даже его стихов из «Колымских тетрадей», опубликованных в 1957-м в пятом номере журнала «Знамя»? Она внимательно следила за публикациями, и в этом толстом журнале тоже. «Книги – люди. Они могут нас разочаровать, увлечь». Хелла для меня – все те книги, которые я ради нее читаю, o которые по дороге к ней спотыкаюсь, на которые я здесь ссылаюсь.

Мария Степанова в объемном повествовании, выстроенном вокруг скромного семейного архива, не раз возвращается к вопросу, в какой мере возможно и позволительно ли вообще присваивать слова и жизнь своих близких. Кровные узы сами по себе дают ей некоторые права. Кроме того, если близкие умерли, то не смогут за себя постоять. Меж тем единственный оставшийся в живых – отец автора – отчаянно сопротивляется. В своих восторженных письмах времен молодости он отказывается видеть беспристрастное свидетельство прошлого, он не узнает в них себя тогдашнего, не говоря о сегодняшнем, и не позволяет включить их в текст повествования, как бы автор его ни уверяла, что речь вовсе не о нем.

Мне нравится это место в книге о том, как меняется наша точка зрения, когда мы оглядываемся на жизнь других, и о том, какими беспощадными и жестокими мы при этом можем быть. Я думаю об этом каждый раз, переписывая-переводя слова Хеллы, тем более что нас с ней никакие родственные узы не связывают. Я утешаюсь тем, что, как писательница и переводчица, Хелла волей-неволей стала общественной фигурой, и поэтому, в сущности, любой имеет право изучать ее жизнь и творчество. Однако то, как я этим здесь занимаюсь, вряд ли можно назвать исследованием творческого наследия. Это ближе всего к тому, чем занимается герой небольшой фантастической прозы Полины Барсковой, посвященной травме, связанной с ленинградской блокадой, ее пeрeживанию и выживанию в ней. Имя героя Переписчик, что одновременно и его профессия, если не сказать – миссия: переписывая слова умерших, он сохраняет связь с оставшимися. «Чужие слова волновали меня гораздо больше, чем свои, – отзывается Переписчик о своей работе, – я чувствовал себя и целителем и вором, они попадали ко мне сухие, блеклые, оставшиеся в своем, прошедшем времени, уже не способные никого волновать, оскорбить, возбудить. Я брал их и переносил в свое время, брал истории, персонажей, положения, но все это во вторую очередь, в первую меня занимали сами слова, отдельные, свободные, убийственные, как самые редкие драгоценности, у которых не может быть хозяина, обладание которыми всегда опасно для жизни». Они занимают и меня тоже, выбирающую из личной переписки Хеллы слова, предложения, абзацы – отдельные, свободные, убийственные – и выстраивающую их в новом порядке в своем времени, где мир снова резко разделился, а я оказалась на неправильной из сторон. Я это знаю, и мне страшно, но я все равно остаюсь – в надежде на то, что, в отличие от Хеллы, смогу вовремя уйти.

Стоял морозный январский день. Такой морозный, что наконец-то на пару часов выглянуло солнце, и от его яркого света, который отражался от свежих сугробов, я совершенно ослепла. На ощупь, по узкому заледенелому тротуару я брела вверх по направлению к архиву при Музее истории ГУЛАГа – государственной организации, незаметно превращающей личную память в общую, и таким образом – в ничью историю. Там хранится рукопись мемуаров Хеллы, ряд ксерокопий документов, связанных с их публикацией, и несколько снимков, по большей части мне уже известных. Не знаю, что нового я надеялась обнаружить в тот морозный январский день 2022 года.

На входе в музей меня ожидала немолодая, непривычно доброжелательная сотрудница, которая не очень соответствовала этому зданию начала прошлого века, отреставрированному в холодном индустриальном стиле. Она отвела меня в свой кабинет с кирпичными, по-модному неотштукатуренными стенами, где за большим металлическим столом я просматривала три приготовленные папки. Там же я потом допивала остывший чай из неуместной здесь домашней кружки, чаю мне налили сразу, как только я пришла, чтобы согреться, и угостили лимонным мармеладом в форме розочек.

«Берите еще, это все натуральное, никакой химии, сделано в Твери, в Москве продается только в двух магазинах», – уговаривала меня архивистка и искала в телефоне их адреса. После короткой паузы она вдруг спросила: «А почему все же Хелла не вернулась?»

Такой вопрос мне задают не в первый раз, но вряд ли у меня есть удовлетворительный ответ. Тамара Петкевич в своих воспоминаниях пишет, что это власти не выпустили Хеллу на родину в Чехословакию после освобождения из лагеря. Но я нигде не нахожу никаких, даже косвенных свидетельств тому, что Хелла об этом действительно хлопотала. Ведь она даже перестала разыскивать сведения о своих родных. «Зачем ей, Lilly, которая меня уже 37 лет считает мертвой…» – написала она 10 декабря 1973 года. И я мямлю о том, что ей просто некуда и не к кому было возвращаться, Хелла знала о смерти отца, может быть, и других родственников, погибших во время Холокоста, иными словами – прошло слишком много времени, ее жизнь уже была здесь… И я понимаю, что чем дальше, тем меньше говорю о