Хелле. Не только здесь, в этом холодном на вид помещении, но уже давно, в этом тексте, который появляется как бы на полях другого, как побочный продукт литературно-исторической работы о Хелене Фришер – авторе мемуарной прозы, нескольких рассказов и ряда стихотворений, из которых сохранилась лишь малая часть, к тому же в основном только в переводах на русский язык.

Практически у всех больших текстов, которые я пишу, есть «братья». Они возникают из отходов – вычеркнутых предложений и абзацев. Я сохраняю их в отдельном файле на тот случай, если вдруг понадобятся в процессе письма. Некоторые и в самом деле потом используются – на своем прежнем месте или на новом, в более подходящем контексте. Такой «побочный» файл всегда носит имя оригинального, но с пометкой «обрезки» после знака подчеркивания. Там содержится все, что в конечном итоге не вошло в главный текст или же просто туда не поместилось. Многoе там повторяется, поскольку некоторые части я переношу туда-сюда и не могу решить, что выбросить, а что оставить. Файл этот может в итоге оказаться даже длиннее того главного, откуда все взято. Обычно я все эти обрезки удаляю, как только закончу писать. И возвращаюсь к ним лишь в порядке исключения. Но здесь я будто бы в них увязла.

В тот морозный январский день я все же унесла из архива при музее ГУЛАГа небольшую добычу. Семнадцать фотографий Хеллы, точнее – семнадцать кадров черно-белой проявленной пленки, отсканированных и отпечатанных на ярко-белой офисной бумаге. Эти репродукции я еще и умножила, сфотографировав их своим телефоном. Где и у кого хранится сама пленка – не знаю. Три из этих портретов я видела раньше. Они были среди шести фотографий, подаренных мне Тамарой Петкевич в самом начале моего пути. Как раз те снимки, что заставили меня задаваться вопросом, что предшествовало ужасу, пылающему в удивительных черных глазах Хеллы. Фотография с георгинами из тех трех действительно была последней. Однако на проявленной пленке были и другие. Это была настоящая фотосессия. Хелла, сидящая за столом, позировала: склонялась над тетрадью, что-то в ней писала, то смотрела прямо в объектив, то опускала глаза, то поворачивала голову, левой рукой заправляла волосы за ухо, а также пробовала разные гримасы: смешные, ужасные, страдальческие и трогательные.

На последнем снимке Хеллу правой рукой за плечи обнимает молодой человек с буйной черной шевелюрой, она, сидя к нему чуть боком, раскрытой ладонью правой руки слегка касается его груди, с мягкой усмешкой склонив голову к его плечу. Не исключено, что именно этот юноша – автор всех семнадцати снимков, причем последний он, видимо, сделал автоспуском себе на память. В описании архивной единицы ничего на этот счет не говорится, лишь указано, что фотографии сделаны в период с 1980 по 1983 год, как я и предполагала ранее.

Мне кажется, я узнаю этого молодого человека на снимке. Я узнаю в нем Александра Альтшулера, Алика, Хеллиного «молодого опекуна», как она охарактеризовала его в одном из своих писем, того, с которым они собирали деньги на радиоприемник для Андрея Сахарова ко дню рождения. Я заметила его на видео: он, уже пожилой человек, молча переминался с ноги на ногу среди горстки людей у входа в дом, в котором до ареста жили Хелла и ее муж, где восемьдесят лет спустя оставшиеся друзья и знакомые установили табличку «последнего адреса» Абрама Фришера.

Алик еще жив, и я в душе радуюсь, что к молчаливым фотографиям смогу раздобыть и описание – то, которое наконец-то позволит мне понять! Но время идет, а я пока ничего так и не получила. Зато от другой женщины, с которой мы состоим в переписке из-за Хеллы, мне пришел скан короткой записки-предупреждения:

Томик!

Никто уже не подаст,

не может подать паёк Чингиза.

Не жди!

Твоя

H.

28 августа 1974

Хелла здесь намекает на киргизского мальчика, который Тамаре, когда ее осудили и близкие от нее отвернулись, принес свой паек за сдачу донорской крови: масло, сахар, хлеб, и заявляет о конце надежд в состоянии безысходности.

И так, после стольких лет поисков в архивах, текстах самого разного характера, личных разговоров, все, что у меня есть, это по-прежнему одни только крохи, сор и пыль. И мне тоже никто ничего нового уже не подаст. Я мирюсь с тем, что никаких открытий больше не сделаю, что между всеми находками так и останутся пропасти и расщелины, как и в моем собственном прерывистом повествовании, которое даже и не о Хелле, а о том, что происходило по дороге к ней. И все же еще одно подтверждение я хотела бы найти. Имя Иржи Вайля, упомянутое Хеллой. Она не произносит его на допросе, оно не встречается ни в ее мемуарах, ни в письмах, ни в одном из имеющихся у меня документов.

Забирая утром почту из ящика (настоящего, железного в темном подъезде под лестницей), в мягком гнезде из рекламных листовок и газет Тимирязевского района я обнаруживаю небольшой толстый пакет. В нем лежит роман «Москва-граница» Иржи Вайля, с которого все и началось. Это новое, третье издание в твердом переплете из красного коленкора. Книга приятна на ощупь и легко читается, на ее ярко-белых страницах меня не отвлекают ни свои пометки, ни чужие. Перечитывая роман, я радуюсь незначительным совпадениям с теми осколками, что удалось собрать о Хелле, хотя осознаю, что мне это ни к чему. И вместе с тем я поражаюсь расхождениям, которые возникли за десять лет с момента первого чтения романа между описанным там городом и тем, в котором я все еще живу. В моем царит безупречный порядок и покой. Его весь превратили в тот оазис беззаботной жизни, который вроде бы защищает, но это лишь видимость, чтобы отвлечь внимание. С 24 февраля 2022 года я точно знаю, от чего именно. Нет, я не «гонялась за какими-то химерами», когда много лет назад от звонкого смеха конькобежцев в парке у меня пробегал мороз по коже.

«Я ловилась (много дней) на том, что по улицам, в транспорте – ну везде искала одну копейку, уроненную…» – написала Хелла Тамаре 21 апреля 1973 года. «Что такое? Не сразу, но поняла: не хотела видеть, смотреть на „вокруг“, вот и смотрела на копейку, которой нет. Ты поняла? Да, конечно. Впереди май, а там – снова лето. Снова… Твоя H.».

Дорогая Хелла!

Лето. А мне сразу, как только напишу это слово, вспоминается начало стихотворения