и

«неоднократно

выпивали»,

тот самый дом,

те же окна,

даже

штукатурка та же,

тот же за окном

приёмник.

Дом, дом, дом!

          Дом

               нас

               не помнит.

Я тоже не узнаю свой родной дом, когда, вернувшись из России как будто бы насовсем, прохожу мимо и, в тщетной попытке принять перемену мест за возвращение, отправляюсь по маршруту своего детства: вниз по склону в долину, оттуда – к Влтаве, потом против течения реки назад в город. И дело не в том, что дом теперь желто-охряного цвета, заново отштукатурен, что разросшиеся розы новый хозяин вырвал с корнями и груша срублена. Дом меня не помнит. А я – его. Не могу вспомнить даже его номер. И, проходя там 9 января 2016 года, думаю совершенно о других местах и боюсь, что они сотрут меня из своей памяти, что и я сотру их из своей. Поэтому я почти не оглядываюсь, смотрю по сторонам и не вижу, чтобы действительность не затмевала еще свежие воспоминания, мысленно прохожу по Зоологической улице и назад по Большой Грузинской или же через подземный переход под 1-й Брестской к площади с домом пионеров, обсерваторией и массивным памятником Александру Фадееву, там на прилегающих улицах со сложенными «рогами» отдыхают старые троллейбусы, которые при движении звенят, как буддийские барабаны. Эти прогулки я совершаю ежедневно перед тем, как уснуть, или если мне не спится ночью или под утро.

Светлана Бойм уверяет, что человек, который подвержен ностальгии и поддается ей, никогда не станет местным, и эти слова меня ранят. Да, после десятилетнего отсутствия я гость в родной стране, пришелец, который вернется туда, откуда явился, хотя понимает, что возвращение не обязательно устранит симптомы.

«Нигде места моего нет, нигде, – написала Хелла 28 октября 1976 года из санатория, где восстанавливалась после первого инфаркта, и добавила, – это не слова – это крик, постоянная боль, не менее страшная, чем был инфаркт». И проклинала себя за то, что она пережила его в отличие от своей бывшей солагерницы, дочери Марины Цветаевой Ариадны Эфрон, и за то, что в этом признается.

В то время Хелла о возвращении уже, кажется, не думала, ни о каком и никуда. От возвращения на родную землю она отказалась еще три года назад, как минимум, что понятно из письма от 10 декабря 1973 года: «Том, долгие ночи думала: напишу все данные сестры, пусть там, в какой-то международной организации, поищут… Отказалась. Зачем ей, Lilly, которая меня уже 37 лет считает мертвой – вдруг… а я в самом деле мертвая, т. е. многие истоки живого давно отмерли». И все же весной того же года Хелла предприняла одну попытку вернуться. Об этом свидетельствуют три письма, написанные в мае одно за другим.

22 мая 1973

Дорогая Ты моя Тома!

Застать Ты меня не могла, т. к. я 12-го уехала в Княжпогост, приглашена Верой Федоровной. Вернулась сегодня, часа три тому. Никому не говорила, куда еду, боялась – отговорят, что не удалось бы. На кладбище была два раза, могил не нашла, оказывается есть другой вход, южный, но я довольна, т. к. муж Вали Касаянц обещал посадить цветы (Вера их вырастит) на могилку Колюшки, сейчас еще рано, хотя там впервые рано весна началась.

С Верой было неожиданно хорошо, грустно, тепло. Судьба ее чем-то схожа с моей (не считать моей болезни и ее всяких болезней).

Что тебе сказать? Ехала туда – даже боли не было, а тупое что-то, почти неживое, если я вообще думала, так о тех, что туда даже тогда не мог прибыть… понимаешь? В обратный путь увезла к своей боли еще боль Веры. У поезда она стояла с таким грустным лицом, такими потухшими глазами, что словами не опишешь. 35 лет она там и едва ли сможет выбраться. Боже! Это еще хуже, чем у Хавы. Хотя комната, кухня, садик есть и деньги, но это тот хлеб, о котором говорим «не хлебом единым».

О лете думать еще не стала, оно для меня начнется не раньше 1. VII по разным причинам – сначала семья Relly из Швейцарии, потом подруга сингапурская. С деньгами налажу, в Палуше приглашена, но если вообще соберусь, то под Ригу или под Таллинн, где еще не была никогда.

А если по правде – мне ничего, никуда не надо, себя ведь нести надо везде, вынести, терпеть, а это почти уже невозможно.

Ты, милая, лечись, лечись, это первостепенно важно после всего и перед всем, что еще будет дальше в работе, в неработе…

Киру я не видела, она передралась с соседкой, там не то дело подняли, не то выговор, будто ругается несусветно, – словом, Вера и Валя не хотели, чтоб я с ней встретилась. Тебе от них большой привет. Пока так – пиши, спроси, что еще хочешь знать. Моя Тома, я Тебя целую, мне даже не плохо, а как-то пусто, будто что-то там оставила на кладбище и там, где уже нет тех бараков…

Твоя H.

27 мая 1973

Дорогая Томика!

Долго я думала, как Тебе написать об этом рейсе, о возвращении в далекое и недалекое прошлое, но осознаю, что для этого бумага не то, надо как в прошлом году, надо увидеться и вместе быть хотя сколько там часов. Даже когда началась тревога, когда я поняла, что, несмотря на всё, против, я решила за… необъяснимо.

Пригласила Веру, в ответ она пригласила, объяснив, что плохое состояние ей не позволяет приехать и т. д. Дождалась я начала весны и помчалась.

Потом все было и так, как я предвидела, и не так, как и самое место, места. Все, как будто вчера или во сне, непрекращающемся. По моей болезни очень часто бывают сны, о которых я – в том же сне – понимаю, что это не явь, однако вырваться не могу. Днем тоже не вырваться, чтоб жить просто, смиренно, что ли… Почему так? Как у Tennesse Williams – борьба против одиночества, поиски кого-то, кто бы высвободил, спас, но если даже до такой встречи дойдет, она всегда кончается катастрофой. Я давно не ищу, но это тоже катастрофа, и после катастроф.

Впереди лето. Предлагают дачу 70 км под Москвой, в красивом месте…