разумеется, мама не стала бы оставаться со мной, пока я страдаю или грущу. Ни на одно мгновение. Я ощутила знакомый порыв гнева. Я села на кровати и уставилась на маму, мысленно выбирая, какими жестокими словами уколоть ее побольнее.

— Я терпеть не могла, когда ты приезжала в Хвирён. Просто ненавидела.

Это была полнейшая ложь.

— Могла бы просто сказать мне не приезжать.

Подлые намерения толкнули меня еще дальше.

— Не знаю, наверное, мне просто было жаль тебя.

Глазами, привыкшими к темноте, я видела мамино лицо за мгновение до того, как оно исказилось от боли.

— Ты же спрашивала, почему я выбрала именно Хвирён? Сказать честно? Потому что ты бы никогда не поехала туда. Вот почему.

Мама провела рукой по лицу и спросила, глядя мне прямо в глаза:

— Чего ты от меня хочешь?

— Чтобы ты заплакала, накричала на меня или разозлилась. Если есть что сказать, скажи прямо. Я устала быть мишенью твоих завуалированных нападок.

— Не понимаю, о чем ты.

— Нет, мам, все ты понимаешь.

Она встала и посмотрела на меня сверху вниз.

— Можно ведь просто оставить все как есть? — устало сказала она и развернулась, чтобы уйти.

Но я знала, какие слова заставят ее остановиться.

— А знаешь что, мам? Это ведь ты сделала так, словно моей сестры вообще не существовало на свете.

Мама застыла на месте.

— Ты никогда не говоришь о Чонён. Даже имя ее ни разу не произносила. Как будто ее и не было никогда… Считаешь, это нормально?

Все еще держась за дверную ручку, мама опустилась на корточки и заплакала. Я наблюдала за ней без капли жалости, упиваясь своей жестокостью. Было ли это чувство свободы от того, что запретные слова наконец вырвались наружу? Или радость от точно нанесенного удара мести? Однако оно продлилось не больше мгновения. Придя в себя, я тут же испугалась: сможет ли она простить меня после этого? Не решаясь подойти, я просто наблюдала за ней со стороны. После долгих рыданий мама успокоилась, вытерла лицо и вышла из моего номера. Дверь за ней захлопнулась сама.

В тот год, когда я пошла в школу, мама устроилась оператором в справочную службу. Когда я возвращалась домой после уроков, там никого не было, и я занимала себя всевозможными играми в ожидании ее. А если становилось совсем уж невмоготу, я поднимала телефонную трубку и набирала номер справочной.

«Информационно-справочная служба, слушаю. Чей номер вам нужен?»

Я изо всех сил прислушивалась к голосу оператора. Надеясь, что, если продолжу звонить, когда-нибудь мне ответит моя мама.

«Чей номер вам нужен?»

Я так ни разу и не попала на маму.

«Агентство недвижимости „Кымдонсон“».

Я говорила любое название, которое придет в голову, и слушала ответ оператора. Я набирала номер справочной службы только в те моменты, когда совсем не могла вынести одиночества. А вдруг мама возьмет трубку? Мне казалось, что все мои мечты исполнятся, если я услышу ее голос хотя бы на одну секунду. Я представляла себе детей, которые звонят в справочную с таким же чувством. Детей, которые набирают номер, зная, что им не ответят. И, воображая их, на несколько минут я переставала чувствовать себя бесконечно одинокой.

«Информационно-справочная служба, слушаю. Чей номер вам нужен?»

«Мам, это я, Чиён!»

В детстве чувство одиночества струилось по моему телу, как электричество, и любой, кто прикоснулся бы ко мне, заразился бы им от меня. Я думала, что, возможно, в этом и кроется причина того, почему мама больше не обнимает меня, не трогает и избегает моих прикосновений. Такие фантазии помогали мне грустить чуть меньше.

Маленькой мне приходилось сдерживать себя, чтобы не прикасаться к маме, и вместо этого я кружила вокруг нее, как неприкаянный щенок, и наблюдала за ней издалека. Когда мама дремала, сидя на диване, я осторожно подкрадывалась и вдыхала запах ее тепла. Я до слез скучала по ней, даже когда она находилась так близко, что я могла дотянуться до нее. Единственный момент за день, когда мама прикасалась ко мне, — это когда она заплетала мне волосы. Я просыпалась спозаранку, хватала расческу и ждала, пока встанет мама. Она и понятия не имела, с каким мучительным нетерпением я ждала этих моментов.

Я до сих пор не могу забыть этого.

На следующее утро началась свадебная церемония. Мама сидела в ханбоке, который покупала на мою свадьбу, за одним столом со мной. Временами она как ни в чем не бывало бросала мне фразы вроде: «А маленькие свадьбы тоже неплохи» или «Хорошо, что погода не подвела». Я отвечала: «И то верно», «Действительно». Мама опять притворялась, что ничего не понимает. Как обычно, делала вид, что ничего не произошло. Иногда я даже задавалась вопросом: а не страдает ли она избирательной амнезией? Всякий раз, когда случалось что-то неприятное, она просто замалчивала это и убеждала себя, что ничего не произошло. И я тоже следовала этой линии. Всегда молчать и делать вид, будто ничего не случилось.

После окончания церемонии я вышла на парковку, когда мама вдруг догнала меня.

— Еще раз заговоришь со мной в подобном тоне, и я тоже терпеть не стану, — прошипела она, дрожа от ярости.

Что-то незнакомое в мамином облике заставило меня дрогнуть, но с языка сорвалось совсем другое.

— Если ты притворяешься, что ее не было, это не значит, что так и есть. У меня тоже есть право говорить о ней, — тихо пробормотала я, не осмеливаясь повысить голос.

— Это все уже в прошлом. Она не оживет и не вернется к нам просто от твоих слов, — ответила мама, избегая моего взгляда.

— Мам!

Я шагнула к ней, но она попятилась назад.

— Что ты там говорила? Твой дядя презирает меня? Как бы не так, если кто меня и презирает больше всех, так это ты, а не кто-то другой! Ты всегда обесценивала мою жизнь! — мама почти перешла на крик.

Люди на противоположной стороне парковки наблюдали за нами и перешептывались. Мама поправила прическу и ринулась прочь широкими шагами. Полы темно-синего ханбока развевались на ветру, открывая белую нижнюю юбку. Я спокойно наблюдала за ней до тех пор, пока она не скрылась за зданием.

Мама осуждала женщин, которые ругались с мужьями или детьми в общественных местах, женщин, которые всхлипывали и лили слезы в автобусах, женщин, которые громко кричали в телефон посреди улицы, называя их бесстыжими. Она считала, что такое пошлое невежественное поведение подрывает их собственную ценность. Но сегодня она явила мне именно тот облик,