хода мука иссякла, а пудинг (некогда казавшийся вечным, словно каменный) начал убывать с настораживающей быстротой. Нас с Малышом Взморник снабжала речной рыбой, выловленной руками, хотя сама поначалу отказывалась ее есть. Еще она при всяком удобном случае отправлялась на поиски лесных ягод, изрядно нас радовавших, если их удавалось найти, а мы с Малышом, прихватив пулевое ружье, ходили в лес на охоту.

Тем немногим из вас, читающих мою повесть, кто отважится пуститься в путь к берегам западного континента, скажу следующее. Главные опасности, поджидающие вас там, – это голод и холод. Обе они куда хуже, страшнее враждебности обитателей Затени и уж точно в тысячу раз страшней самых опасных из тамошних зверей.

(На Зеленом дела, кстати заметить, обстояли иначе. Возможно, когда-нибудь я напишу и об этом, пусть даже в существование обитающих там чудовищ никто не поверит. Если не брошу писать, придется изображать обитающих в джунглях Зеленого зверей куда меньше, куда неповоротливее, чем они есть.)

Голод и холод терзали нас, как я уже говорил, постоянно, причем каждая из этих напастей придавала другой уйму сил. На холоде изголодавшемуся не согреться, даже укутавшись одеялом и подсев к костру, а в человеке здоровом и сытом холод очень быстро пробуждает зверский аппетит. Уплывая с острова Ящерицы, я взял с собой несколько перемен одежды, одеяло из теплой шерсти и несколько кип бумаги для обмена на припасы в Новом Вироне, почти сразу же у меня и украденной. Нож бросил мне в лодку Жила, расквитавшись за иглострел, а Мозг, проявив немалую щедрость, снабдил меня запасом провизии, пулевым ружьем, боеприпасами к оному и упоминавшимися выше от случая к случаю серебряными безделушками. На них я выменял еще кое-какую провизию (включая уксус, растительное масло, перец черный, перец красный и сушеный базилик), пару весел, новый гарпун и еще всякого по мелочам, после чего счел себя подготовленным к дальнему плаванию вполне.

Счел… и просчитался. Здесь возникает соблазн пуститься в пространные рассуждения о перчатках, чулках и башмаках. Бывало, я, не задумываясь, обменял бы шлюп на теплую шерстяную шапку и пару крепких, теплых кожаных перчаток… однако, подолгу размышляя о том либо ином предмете, всерьез рискую безнадежно запутать дело, не добравшись до сути.

А суть в том, что нагрузить лодку запасами пищи, достаточными для столь беспечно предпринятого мною похода, попросту невозможно. Даже если б весь груз составляла только провизия, этого не хватило бы. Как же быть? Выход один: загрузить лодку в разумных пределах, взяв с собою как можно больше съестного, причем отдавая предпочтение съестному (особенно фруктам и овощам), хранящемуся неделями, а лучше – месяцами. Мы, как я уже отмечал, рыбачили и охотились, однако жить исключительно на мясе и рыбе, во-первых, не слишком полезно для здравия, а во-вторых, однообразие очень скоро изрядно надоедает. Лучшим подарком, полученным от Мозга, я считаю вовсе не пулевое ружье, а бочку яблок. Пока мы добирались до Пахароку, я всем сердцем жалел, что при мне таких не оказалось полдюжины. Еще здесь нужно добавить, что каждый день, потраченный на охоту и сбор лесных ягод либо орехов, – день, потерянный даром, а с добычей нам везло далеко не всегда.

Возможно, здесь еще следует отметить, что опустевшую бочку я разбил, а клепки пустил на дрова. Сохрани я ее в целости да сложи туда закопченное Взморник мясо крушибыка, большую часть стухшего от сырости, удалось бы спасти.

С одеждой в Уичотэ, на базаре, оказалось небогато, хотя шкурами и кожами торговали во множестве. Там мы со Взморник обзавелись меховыми шапками наподобие капюшонов, прикрывавшими не только уши да шею, но и верхнюю часть спины; мягкими, точно масло, ровдужными рубашками из шкуры зелюка (свою я носил под куда более жестким одеянием, сработанным Он-Загонять-Овцы), просторные меховые шубы и неуклюжие меховые рукавицы, и, разумеется, одеяла – куда теплее, толще прихваченного мной с острова Ящерицы. Все эти приобретения наглядно показывают, какого рода одежда необходима для подобного похода. Ко всему этому советую прибавить еще прочные брюки – пары три-четыре, не меньше; по крайней мере, две пары рыбацких сапог и дюжину пар шерстяных чулок.

Еще в дорогу необходимо взять иголки с нитками для штопки одежды. В этом отношении мне посчастливилось: на борту имелось с полдюжины толстых игл для сшивания парусов и большой клубок грубой льняной нити. Советую подумать также об иголках и нитках потоньше, не говоря уж о ножницах.

С судовыми запасами у меня дела обстояли довольно сносно. Особенно пригодился запасной якорь, приобретенный в Новом Вироне. Вдобавок я прихватил с собой изрядный рулон парусины, смолу, масляный лак и краску, и то впоследствии не раз пожалел, что всего этого маловато… ну и веревок с канатами на лодке, отправляющейся в далекое плавание, чересчур много, конечно же, не бывает.

После первой развилки главным препятствием для нас стало течение, причем поделать мы с ним не могли почти ничего. Даже в низовьях великой реки, почти незаметное, оно медленно, но верно гнало наш шлюп обратно к Уичотэ, хотя с виду вода казалась совершенно неподвижной. Стоило миновать первую из развилок, дальше пришлось ползти вплотную к тому или другому берегу, то есть без возможности сменить галс. Еще нам постоянно приходилось ждать – ждать крепкого ветра не хуже бакштага, либо идти черепашьим ходом на веслах. Не в одном и не в двух случаях мы ждали, гребли и снова ждали по нескольку дней кряду. Случалось мне даже, отойдя вверх по течению на три сотни шагов (троса большей длины у нас не имелось), цеплять к подходящему дереву блок, после чего мы – чаще всего это «мы» означало меня с Малышом – подтягивали шлюп вперед. Хорошего, сильного попутного ветра, и чтоб дул с утра до вечера… нет, сколько мне помнится, такого везения на нашу долю за весь тот отрезок пути не выпадало ни разу.

Долгие часы вынужденного безделья сблизили нас со Взморник, как никогда прежде. Столь близки друг другу мы не были даже в те первые идиллические дни, когда культя ее плеча еще не зажила и Взморник постоянно признавалась мне по секрету, что пальцы, которых у нее больше нет, словно бы касаются чего-то твердого либо мягкого, гладкого либо шероховатого.

Теперь подобным признаниям настал конец: если ее нежные, изящные призрачные пальцы и щупали либо гладили что-нибудь, я об этом не знал. Вместо этого Взморник рассказывала о жизни в глубинах моря, о людях, которых знала и любила – или, напротив, боялась, – там, под водой (по-моему,