по-моему, дескать, Крайт вполне человек – нет, он действительно такой же человек, как и мы… однако, попробовав обойтись без откровенной лжи, тут же начал сбиваться, запинаться, отрекаться от только что высказанных утверждений.

– Нет, по-твоему, он не человек, я же вижу, – оборвала меня Взморник.

– Возможно, дело только в его юном возрасте. На самом деле он намного младше моего сына Жилы, и знаешь, Взморник, если уж начистоту, мы с сыном Жилой вцеплялись друг другу в глотки куда чаще, чем хотелось бы вспоминать… – Сглотнув, я взял себя в руки и приготовился изрыгнуть любое вранье, какого потребует ситуация. – И с виду он на Жилу очень похож…

– На меня? Кто? – раздался над водой новый голос, голос самого Жилы.

Я оглянулся с такой быстротой, что едва не свернул себе шею, и обнаружил Жилу совсем рядом, у самого борта, рискованно поднявшегося во весь рост в одной из крохотных лодок, на местный манер выдолбленных из бревна.

– Крайт, – ответила Взморник так безмятежно, словно знала Жилу всю жизнь.

Жила, взглянув на нее, невольно сглотнул и перевел взгляд на меня, явно пока что не решаясь заговорить с обладательницей глаз, губ, подбородка, потрясших его, будто внезапно налетевший шквал.

Я поинтересовался, не желает ли он перебраться к нам на борт.

– А она… ничего, если я?..

– Разумеется, – ответил я и, поймав конец брошенной им веревки, свитой из шерсти, подтянул долбленку вплотную к борту.

Спроси ты о сем часом раньше, я ответил бы, что был бы очень и очень рад любому знакомому по Ящерице лицу, любому голосу, даже его. Однако действительно увидев и услышав его, я изрядно приуныл. Здесь, в этом чужом, чудесном поселении под названием Гаон, я то и дело твержу себе (и полагаю это чистейшей правдой), что пришел бы в восторг, снова увидев Жилу, как тем вечером, у берега великой холодной реки, струящейся среди холмов восточной стороны Затени, но знаю: если чувства застанут меня врасплох таким же образом – наверняка кликну охрану, велю увести его в сад и отрубить ему голову в любом месте, пришедшемся им по вкусу, только не у меня под окнами. Появись он волею случая, пока Взморник отлучалась на берег в поисках плодов вроде апельсинов с множеством косточек, которые дважды находила на гарях, некогда выжженных лесными пожарами, уверен, я попросту пристрелил бы его, а труп пустил по равнодушным, ленивым водам реки – пусть несет с глаз подальше. Как могло бы обернуться дело впоследствии, на Зеленом, даже не представляю, но…

Но судьба распорядилась иначе. Одним прыжком перемахнув планширь (мне о подобных прыжках остается только мечтать), Жила подсел к нам и замер, в застенчивом восхищении глядя на Взморник.

– Этот молодой человек и есть Жила, старший из моих сыновей, – пояснил я. – Очевидно, последовал за мной с острова Ящерицы, и вот, догнал меня… то есть, конечно же, нас.

Взморник, улыбнувшись Жиле, кивнула.

– Жила, это Взморник, – добавил я.

Жила кивнул ей в ответ застенчивей прежнего.

– Значит, отправился следом за мной, так? Я же просил – мало этого, умолял – остаться дома, заботиться о матери…

– Ага, помню.

– Как ей жилось, когда ты уходил? – мягко осведомилась Взморник. – Как жилось твоим братьям?

– Да после твоего отплытия прошло – всего ничего, – сообщил мне Жила и на пару секунд умолк, во все глаза уставившись на ворсистую, точно мох, замшу, туго обтягивавшую грудь Взморник. – С матерью все хорошо было… и с мелюзгой тоже.

Взморник заулыбалась.

– Но ты же как следует заботился о ней, пока не уплыл, верно?

– Нет, – наконец-то набравшись храбрости обратиться прямо к ней, проворчал Жила. – Это она меня опекала, как всегда. Гляди: отец… Эй! Ты чего?

Я сдернул с пояса меховой верхней рубашки ножны с его охотничьим ножом.

– Вот, возвращаю.

Видя, что Жила не берет протянутого мной ножа, я бросил нож ему на колени.

– А я тебе иглострел вернуть не могу, – признался он, пристально глядя на меня и явно ожидая взрыва.

– Ничего страшного.

– С собой взял. Надо было дома оставить, матери, только вот не оставил… взял с собой, в нашу старую лодку, и не пожалел. Сколько раз пригодился, пока не пропал…

Вздохнув, он повернулся к Взморник.

– Отец хотел заботу о родных мне поручить, и я пару дней пробовал, только делать-то дома оказалось нечего. Он думал, я стану возить бумагу в поселение той маленькой, нашей старой лодкой, не намного больше моей прежней, кожаной. Только лодка текла, на воде не держалась, а как только все вокруг узнали, что он уплыл и мать дома оставил, мать Маргаритки пришла к нам и говорит: они, мол, нашу мать с бумагой в своей рыбацкой лодке когда угодно в Новый Вирон готовы переправлять. А эта, новая лодка, тоже вроде рыбацкой, той, что мы с отцом взяли за образец, когда ее строили, только он ящиков этих, большущих, добавил, чтоб бумага не мокла. Хотя в одном веревки и прочие разности держит.

– Да, знаю, – подтвердила Взморник.

– Настоящие рыбаки все это складывают вон там, впереди, под маленькой палубой, на которую поднимаются, когда нужно возиться с форштагом или со стакселем.

– Там мы с твоим отцом, Жила, теперь спим.

Тон Взморник взволновал меня никак не меньше, чем огорчил Жилу: воспоминания о том моменте волнуют кровь даже сегодня.

Жила уставился на нее, приоткрыв рот. Руки его стиснули нож, и я на миг вправду поверил, что сын может пустить его в ход.

– Ты хочешь плыть с нами? – спросила Взморник, словно разговаривая с малышом. – А где будешь спать ночью?

– Ага… а спать… у себя в лодке, наверное. Где всю дорогу спал. Зачалю ее за корму и улягусь на дно… ничего? – уточнил он, взглянув на меня.

Я согласно кивнул.

– Только здорово было бы, если у вас одеяло или еще что-нибудь вроде того найдется. Я взял с собой… да потерял.

Я раскрыл было рот, собравшись ответить, что одеяло у нас всего одно, а укрывались мы большую часть пути парусиной либо собственной одеждой, но Взморник напомнила об одеялах, приобретенных в Уичотэ, и поднялась, чтоб принести одно из них. Тогда я предложил ему и кусок парусины на случай дождя.

– Ладно.

Умолкнув, сын вновь ощупал вернувшийся к нему охотничий нож.

– Еще можно у местных шкур наменять, если у тебя есть на что.

Я, вновь кивнув, заметил, что об этом следовало подумать, когда мы стояли в Уичотэ.

– Да с тебя самого там три шкуры содрали бы.

(Вот так моя ирония и