Разумеется, друзья будут рассчитывать на его помилование и, надо полагать, вовсе не разочаруются. Если мы победим, мне конец.

Если проиграем, тоже, и умру я, весьма вероятно, под пытками. В Хане таким образом умирают нередко, так с чего бы Набольшему обойтись со мной милосерднее, чем с собственными гражданами? Одним словом, победит Хари Мау или же проиграет, я обречен. Причем это еще не все.

Наши ингуми выполняют мои поручения постольку, поскольку я, как обещано, освобождаю их сородичей одного за другим (на данный момент освобожденных уже восемнадцать). С завершением войны я стану для них бесполезен, а если так, к чему им оставлять меня в живых? Напротив: умри я, и их драгоценная тайна останется тайной. (Знал бы Крайт, любивший меня и всеми силами добивавшийся моей любви, на что меня обрекает!) Да, я снова и снова обещал им показать места оставшихся захоронений, ныне укрытых под лавками, лотками торговцев и тому подобным, однако, выполнив обещание, считай, сам подпишу себе приговор.

Вечерню я послал купить мне лодку, объяснив, что лодка нужна для нашего разведчика, а для кого именно, сказать не могу. Как только она вернется, а во дворце все уснут, отправлюсь в путь. Боюсь, для дальних поездок верхом я еще чересчур нездоров, но управиться с небольшой лодкой, пожалуй, смогу. Надеюсь, смогу.

Должен управиться, иначе никак. Странное дело: снова на лодке, один… как будто не было в моей жизни ни Зеленого, ни целого Круговорота. Вновь на борт – и вниз, вдоль Нади, к морю!..

Вдумчиво перечитывать написанное прежде времени нет, но, кажется, я обещал себе самому (и тебе, дорогая моя Крапива, буде Иносущий когда-нибудь откликнется на мои молитвы) не заканчивать этой повести, пока не взойду на борт посадочной шлюпки вместе с Жилой и Крайтом. Вернее сказать, не заканчивать труд, пока мы не улетим из Пахароку… но, если описывать далее наш путь вверх по рекам, на его завершение, возможно, не хватит времени.

Да, точно, не хватит. Вечерня, исполнив порученное, может вернуться в любую минуту, расскажет мне, у какой пристани искать приобретенную лодку, затем я дам ей уснуть, выждав около часа… да, никак не более часа, а после покину Гаон навсегда.

Итак, прежде всего шлюпка, а уж затем от нее двинемся вспять, насколько получится.

* * *

Мест на борту хватило и мне, и Крайту, и Жиле. Для Взморник свободное место тоже нашлось, но мы с Жилой позаботились, чтоб на борт она не попала. К тому времени мы уже разобрались, что да как, и припрятали на себе оружие: Жила прихватил с собой охотничий нож, а я – пару длинных широких секачей, выменянных там же, в Пахароку, на две серебряные булавки.

Тут, наверное, нужно отметить, что покупал я их отнюдь не в ожидании схватки на борту шлюпки. (В то время я вовсе полагал, что на борт мы не попадем.) Думаю, я приобрел их – один для себя, другой для Жилы, – поскольку решил обзавестись подобным ножом, наткнувшись в море на плавучее дерево и будучи вынужден рубить его охотничьим ножом сына. Взглянуть на шлюпку я на момент обмена еще не успел и едва-едва оправился от потрясения, испытанного при виде Пахароку, каковой, в прискорбном невежестве, полагал поселением наподобие Нового Вирона либо Трехречья. Гард у них не имелось – только простая, довольно грубой работы рукоять из какого-то темно-бурого дерева, да широкий, но тонкий, довольно гибкий клинок. Эти ножи я связал веревкой, перекинул ее через плечо, так что один нож оказался на груди, а второй на спине, меж лопаток, и верхняя рубашка, которую Он-Загонять-Овцы выкроил для меня из куска грубой кожи, прекрасно укрыла оба.

Впоследствии их у меня отняли, а взамен я получил древний меч с черным лезвием, которым расчищал клоаку от трупов… но все это останется вне пределов, охватываемых сей повестью, если только я не получу позволения продолжить ее на собственной бумаге, с собственной бумажной мельницы на Ящерице.

Дай Иносущий, чтоб так оно и вышло!

Впрочем, нынче ночью подобная просьба кажется непомерной, пусть даже обращена к божеству.

Как же грохочут под струями ливня кровля и стены! Кто б мог подумать, кто бы поверил, что в круговороте столько воды?

Охотничий нож Жила спрятал, привязав его к бедру под брючиной. Положа руку на сердце, я полагал, что мой старый иглострел тоже до сих пор при нем. И с тем же успехом могу в сем признаться, так как это чистая правда. Я думал, что он соврал мне, как множество раз врал насчет множества прочих вещей, но нет: иглострел прихватил с собой тот путешественник, забравший нашу старую лодку и бросивший Жилу далеко в верховьях реки. На глаза он ни мне, ни Жиле с тех пор больше не попадался, но вскоре нас объединило желание, чтоб этот тип вместе с нами взошел на борт шлюпки, сохранив при себе оружие – то есть мой иглострел, как мы со всей возможной настоятельностью советовали всякому, отправлявшемуся в полет. Да, человеком он, вне всяких сомнений, был скверным, своекорыстным авантюристом, всегда готовым извлечь выгоду из тех, кого называл друзьями, и бросить их на произвол судьбы, как только это покажется более выгодным для него самого, однако большинство пассажиров, поднявшихся на борт, оказались людьми не менее, даже более скверными, причем многие – гораздо, гораздо хуже.

Да, здесь нужна полная ясность. Стоит ли считать ингуми, управлявших посадочной шлюпкой, чудовищами? Безусловно, однако мы были ничем не лучше.

Дождь перестал. После стольких дождливых дней это кажется чем-то сверхъестественным, хотя в сезон дождей ливни вовсе не льют с неба безостановочно. Если сезон еще не кончился, дождь через час-другой польет снова, а если кончился, дождя мы больше не увидим многие месяцы. Как бы там ни было, радуясь передышке, я распахнул окна настежь, и…

Орев вернулся! Только что поднялся я из-за стола, чтоб еще раз взглянуть на небо, а он спорхнул откуда-то сверху мне на плечо, перепугав меня до одури.

– Птичка… дома! – говорит, как будто отлучался всего на часок. – Птичка дома! Шелк… Хор-роший! Дома… Хор-рошо!

О, да, и еще как хорошо! Как же я рад вновь видеть его и знать, что, уходя отсюда, уйду не один…

Написав эти последние строки, я вынул из платяного шкафа свои старые черные ризы – те самые, украденные для меня Оливин; те самые, надетые мною к жертвоприношению в Великом