Мантейоне по настоянию Его Высокомудрия патеры Наковальни. Не в них ли явлюсь я обратно в Новый Вирон, дабы сообщить о собственной неудаче? Похоже, да. А под них поддену расшитый драгоценностями жилет, и кольца с перстнями тоже оставлю себе: уж это-то я, по-моему, заслужил.

Удачи тебе, Хари Мау!

Удачи вам всем, добрые жители Гаона! Трудолюбивые, неунывающие, отважные, вы куда лучше многих народов из тех, что мне довелось повидать. Да улыбнется вам Квадрифонс, бог Перекрестков, и все прочие, новые и старые божества! Не сомневаюсь, вы им по сердцу.

Написав это, не могу не добавить, что то же самое в равной мере может быть сказано и о жителях Ханя. Да, ханьцы довольно сварливы, хлебом их не корми – дай, рассерчав, накричать на всех, кто подвернется под горячую руку (проявления этой черты я порой отмечал и у Вечерни), но это вовсе не значит, будто они злопамятны… скорее уж наоборот: переведут дух, рассмеются, все простят и вновь станут друзьями. Что ни говори, ханьцы заслуживают куда лучшей власти, чем власть Набольшего.

Заживут ли они лучше при Хари Мау? Вне всяких сомнений. Но, будучи вправду мудрым, Хари Мау назначит новым Набольшим кого-нибудь из их числа – человека, пользующегося всеобщим уважением, доброго, уравновешенного, пусть даже женщину, повидавшую жизнь, выучившуюся сдержанности и сочуствию… Надо бы написать об этом в оставляемом для него письме. Да, напишу обязательно.

Прислушивайся к Раджье Мантри, Хари Мау! Прислушивайся, но решения принимай сам, а он пусть думает, что ты ему доверяешь.

Вечерни до сих пор нет. Беседую с Оревом, облетевшим, если верить ему на слово, весь этот круговорот. Когда же мы умолкаем, я слышу Взморник – далекий, едва уловимый ухом напев, вторящий рокоту волн.

Пахароку, как и рассказывал Вейзер, – поселение кочевое. Впрочем, точнее будет сказать: целый кочевой, подвижный город, тень настоящего Града Пахароку, наверняка существующего где-нибудь в Круговороте по сию пору. Есть тут и горстка хижин, и горстка шатров, но все это – не Пахароку, и мало этого, местные жители косятся на них с неодобрением. Минутку, Крапива, позволь объяснить, о чем речь.

Прибыв сюда, мы с тобой, Мозг, Склеродерма с мужем и все остальные разорили, разграбили посадочную шлюпку, доставившую нас на Синий, а новое поселение, которое надеялись выстроить, нарекли в честь древнего города, где родились, но с течением времени основательно позабыли его. (Сам я прекрасно помню, как мы с тобой мучились, вспоминая названия некоторых улиц, пока писали нашу книгу, и ты, несомненно, тоже.) Мы зовем его Священным Нашим Градом Вироном – по крайней мере, так выражаются авгуры, благословляя нас, однако никакой святостью он, помимо того, что считается средоточием Виронской Веры, не блещет.

С Пахароку и его жителями дела обстоят совершенно иначе. Похоже, в Круговороте Длинного Солнца их город являл собою не столько город вроде Вирона, сколько культовый центр, место собраний в дни храмовых и мирских празднеств. У каждого и каждой из Девятерых там имелся роскошный каменный мантейон, бульвар для процессий наподобие нашей Аламеды, просторный общественный сквер либо площадь для отправления служб под открытым небом и так далее и тому подобное.

Сохранившие в сердцах глубокую привязанность к родному городу, местные жители не пожелали воссоздавать его здесь в хоть сколь-нибудь меньших масштабах, пусть даже выстроить нечто в равной мере масштабное им до сих пор не по силам. Вместо этого они с потрясающей воображение точностью воссоздали его план, не воссоздавая и даже не пробуя воссоздать для оного материальное воплощение.

Отсюда – «улицы», мощенные травой и папоротниками, пролегающие среди «зданий» и «мантейонов», представляющих собой всего-навсего вырубки, прогалины посреди леса, отмеченные знаками, практически незаметными для нас, чужаков. Соглашаясь побеседовать с нами, взрослые пахарокцы, к которым мы подходили с расспросами, рассказывали о воротах, стенах и статуях, в действительности не существовавших – по крайней мере, здесь, на Синем, – и описывали их в таких подробностях, словно сии величественные сооружения высятся прямо перед нами, включая сюда колоссальные изваяния Иеракса, Тартара и прочих богов, наделенных самыми диковинными эпитетами, служащие предметом странного, варварского поклонения.

Однако когда улицы чересчур загажены либо во время разливов реки, этот призрачный Пахароку, снявшись с места, перебирается еще куда-нибудь. По-моему, придумано великолепно. Вот наш родной Вирон изначально был выстроен на южном берегу озера Лимна. Со временем озеро отступало все дальше и дальше, но горожане упорно цеплялись за крылокаменные здания, возведенные Пасом, тогда как цепляться-то следовало за его идею, идею города у берега озера! Возможно, в этом единственном ошибочном решении коренятся многие (хотя, конечно, не все до единой) беды Вирона.

Послушайте меня, Бивень и Шкура! Послушайте вы, все мои призрачные читатели! Строения тленны, а вот идеи вечны. Люди во множестве отношений грубые, примитивные, жители Пахароку понимают это вполне, и в данном смысле намного, намного мудрее нас.

Раз уж я не пожалел времени на описание жителей Гаона и Ханя, позволь охарактеризовать тем же образом и население Пахароку. В моем описании ты уже повидала их, знакомясь с Он-Держать-Овцы и Она-Брать-Ягоды. В большинстве своем они невысоки ростом, частенько кривоноги, смуглы; черты их лиц грубоваты, резки, а волосы длинны, жестки и неизменно черны, если только годы не сделали свое дело либо голова пахарокца не обрита наголо, как у многих местных юношей и мальчишек.

Взморник жаловалась, что пахарокцы болтают без умолку, но по сравнению с нами они скорее довольно-таки молчаливы. Взрослые смеются только в разговорах с детьми, отчего я довольно долгое время считал, будто они начисто лишены чувства юмора, а это вовсе не так. Все они – и мужчины, и женщины – мускулисты, проворны в движениях, многие худы настолько, что каждый мускул виден отчетливо, словно с тела содрана кожа. Еще среди них распространена хворь, от которой вспухает горло. Поначалу я полагал, будто подвержены ей исключительно женщины, поскольку женщинами оказались первые несколько хворых, попавшихся мне на глаза, однако той же хворью страдал и Он-Держать-Огонь, и многие прочие из мужчин.

Несомненно, этого довольно, а может, даже многовато, но все-таки я добавлю сюда еще пару-другую подмеченных мною черт. В Вироне, Крапива, мы, мужчины, носим брюки, а вы, женщины, – платья. В Пахароку женщины нередко ходят в брюках, подобно мужчинам, а зимой, как мне рассказывали, платьев не носят вовсе. Погожими днями – и даже в такую погоду, которая нам с тобой показалась бы довольно холодной, – мужчина может расхаживать, прикрыв наготу лишь полоской ровдуги из шкуры зелюка, свисающей с узкого поясного