– Что?

– Ты все равно с ними лететь собираешься?

– Да, собираюсь. Поднимусь на борт с Крайтом, как с самого начала задумывал.

Секрета Крайта я, как и обещал, не раскрыл, хотя к тому времени понял, что Крайт предает нас всех. Возможно, воспоминания о яме все еще не утратили свежести, а может, всему виной моя извращенная честность, но…

– Понимаешь, для меня это высший, священный долг, – объяснил я Жиле. – В этом смысле все остается по-прежнему. Новый Вирон крайне нуждается во всем, за чем я послан, а в человеке наподобие Шелка – сильнее всего.

– Пропадешь ведь. Погибнешь.

– Ничего подобного. Нужно только захватить власть на борту, и я полагаю, мне это по силам, – возразил я и ненадолго умолк, собираясь с мыслями. – Если получится, привезу сюда Шелка на этой же шлюпке. Полетим обратно, прикажу ей приземлиться прямо в Новом Вироне. И, что еще важнее, ингуми больше не смогут ни прилетать на ней сюда без особого риска, ни увозить людей на Зеленый.

Но Жила лишь, покачав головой, повторил, что я обрекаю себя на погибель.

– Возможно, однако надеюсь уцелеть. Я уже говорил, что заставить тебя слушаться не могу… и вправду ведь не могу, дело ясное. Остается только одно: просить о помощи, вот я и прошу: помоги мне удержать… оставить здесь Взморник. На шлюпке ей делать нечего. Поможешь?

Жила поклялся непременно помочь в этом, и мы скрепили уговор рукопожатием, а после я обнял его, совсем как во времена его детства.

Вечерня вернулась! Вернулась, я слышал!

Всего минуту назад ее окликнули караульные у главного входа, а она назвалась в ответ. Время поджимает.

На следующий день мы с Жилой обошли будущих попутчиков, высказывая подозрения, что наша посадочная шлюпка в действительности может взять курс к Зеленому, и настоятельно советуя каждому перед посадкой прихватить с собой оружие, которое можно спрятать на теле. Минувшей ночью мы порешили, что Жиле лучше всего, рассказав нам о хороших местах с множеством лесных ягод, отойти вместе со Взморник на некоторое расстояние вниз по реке. Сам я в последний момент извинюсь и останусь, объяснив (причем ничуть не солгав), что мне нужно сходить на базар, наменять для всех нас провизии в дорогу – на борту шлюпки она, дескать, пригодится.

Судя по описанию, лодку для меня Вечерня купила как раз подходящую. Рассказывая о приобретении, она с гордостью улыбалась и даже попросила у меня вот это перо с листком бумаги, чтобы изобразить покупку – небольшую (с такой я вполне управлюсь один и даже, в случае надобности, смогу грести), с укрытием вроде шалаша посредине и мачтой, которую нетрудно ставить, поднимая крохотный парус, и убирать в одиночку. По ее словам, лодка даже только что выкрашена, причем в алое с черным, считающиеся у ханьцев наисчастливейшими из цветов.

Еще Вечерня – и это самое лучшее! – сказала, что жутко устала, и спросила, не возражаю ли я, если она отправится спать на женскую половину, а ко мне, если угодно, пришлет Чанди либо Моти. На это я ответил, что сам, дожидаясь ее, едва не уснул, но тут Орев громко прокаркал:

– Шелк идти!

Пришлось объяснять: он, дескать, требует, чтоб я шел спать.

Еще строчка-другая, не больше.

Оружие у нас изъяли, пообещав вернуть все по принадлежности сразу же после прибытия в Круговорот. С пулевым ружьем, подаренным Мозгом, я расстался безропотно, не ведая о том, что ингуми вооружают своих рабов на Зеленом, дабы те приводили в повиновение людей-поселенцев, и мысленно распрощался с ним навсегда. Как ни странно, все, что мы отдали, сложили в один из грузовых отсеков – в полном соответствии с обещаниями.

Мне следовало предвидеть, что некоторые из нас поверят ингуми и встанут на их сторону. Людьми попутчики оказались гордыми, но недалекими – чересчур гордыми и недалекими, отчего и не сумели поверить, что их могут так нагло, жестоко обмануть. Многие, надо думать, полагали, что шлюпка вообще не взлетит, и надеялись после неудачного взлета растащить с нее карточки. Когда же шлюпка, едва не размазав нас по жестким дощатым люлькам, взлетела и понеслась вперед со скоростью, казалось, не склонной снижаться еще долгое время после того, как пассажиров раздавит насмерть, попутчики мои были готовы поверить всему, что ни скажет Он-Держать-Огонь – а почему нет? Вон, смотритель шлюпки тоже объявил, что мы держим курс на Круговорот…

В рубку, как называлось это помещение на тривигантском воздушном корабле, ингуми нас не пускали. Как оно должно называться на посадочной шлюпке, мне неизвестно.

А впрочем, ошибаюсь – известно. Шелк говорил, что Мамелхва называла это помещение носом, и мы с тобой, Крапива, когда писали книгу, выражались в точности так же, а на борту шлюпки говорилось попросту: «впереди» либо «спереди».

Ингуми среди нас, кроме Крайта, оказалось трое. Сами они назвались тремя первыми путешественниками, прибывшими в Пахароку, и сказали, что Он-Держать-Огонь назначил их над нами главными. Один, кажется, был тем самым, которого я видел ночью в той, чужой лодке. Именно его я и призвал к ответу: отчего, дескать, нас не пускают в нос, хотя бы по одному… а следовало бы покончить с ним сразу же, однако я колебался, пока не сделалось поздно. Выглядел он в точности как человек – отсюда и колебания, да вдобавок Крайт сделал вид, будто со мной заодно, заставив меня усомниться в собственных выводах… До сих пор браню себя за нерешительность, и поделом.

Продолжалось все это гораздо дольше, чем можно подумать, читая столь сжатое описание – самое меньшее, день.

Все, кроме Жилы – точнее, не все, но большинство наших спутников, – решили, что я повредился в уме. Предлагали даже связать мне руки, но те, кто поверил нам с Жилой, подобного не допустили…

Однако меня занесло далеко вперед – куда дальше расставания с Синим, на котором я собирался завершить труд. Прежде чем распрощаться и с Гаоном, следует объяснить, что Жила, обрубив фалы, пока Взморник собирала ягоды на берегу, бросил шлюп на якоре, вернулся в Пахароку на своей крохотной долбленке, причем успел к отлету буквально минута в минуту, и поднялся на борт последним из пассажиров. Стоило мне, увидев его, услышать, как за его спиной с лязгом захлопнулся люк шлюзовой камеры, сердце от радости едва не вырвалось из груди. Да, этой радости я стыжусь до сих пор, поскольку не сомневался, что он, подобно всем нам, идет на смерть… но как же рад, как рад я был его