– Большой тетя – тоже?

– Синель? Нет, они с Чистиком отправились на Зеленый. По крайней мере, у нас думают, что их занесло туда, так как в Новом Вироне – это мое поселение здесь, на Синем, – никто ничего о них не слыхал. Что такое Зеленый, тебе понятно? Это тот самый большой огонь, загорающийся в небе ночью, еще один, другой…

Мальчишка, не дослушав, умчался прочь.

Вот тут-то, в эту минуту, меня и осенило. Посадочную шлюпку я, как уже говорил, узнал еще накануне: одна из предназначавшихся для Экипажа, она в некоторых отношениях отличалась от шлюпок, предназначенных под Груз, наподобие той, в которой прибыли мы, будучи несколько меньше, однако лучше приспособленной для перевозки крупной неживой поклажи. Когда нам довелось побывать в Майнфрейме, я дважды посещал ее вместе с Шелком и Чистиком и ошибиться не мог. И, разумеется, узнал ее сразу, однако не понял, что означает ее появление здесь.

Но как только мальчуган пустился бежать, мне сделалось ясно, в чем дело. Сделалось ясно все.

Выкупавшись, мы со Взморник снова отправились на базар (кстати заметить, гораздо меньше и беспорядочнее устроенный, а также существенно дешевле, чем в Уичотэ). Там местный кожевник мастерил ножны для одного из описанных мною ножей. Я предложил ему серебряную булавку за нож с ножнами, когда он закончит шитье, а он предложил мне другой, примерно такой же нож с готовыми ножнами. В итоге я, о чем ты уже прочла, приобрел оба, рассчитывая отдать один нашему сыну.

Тут к нам подошел один из таких же, как мы, приезжих.

– Встречаемся нынче вечером в «Кустах».

Я спросил, что такое и где находятся эти «Кусты», и выяснил, что речь об огромной хижине возле реки, где продается и распивается местное пиво. Житель одного из северных поселений привез с собою жену, чтобы та отогнала домой его лодку, и заставил ее вместе с ним, вместе со всеми нами, ждать, пока шлюпка Чистика не взлетит. Минувшей ночью она спала в лодке мужа, пока тот коротал время в «Кустах», за выпивкой, и ее укусил ингум, а сегодня вечером нам предстояло решить, какое он понесет наказание.

Под вечер я, отправляясь туда, взял с собой Жилу, однако в «Кустах» мы задержались ровно настолько, чтобы взглянуть на пострадавшую – действительно ослабшую, бледную (и к тому ж в синяках), со следами клыков ингума на плече – и расспросить ее, где она пришвартовывалась накануне. По дороге обратно к шлюпу Жила заметил:

– А я думал, здесь таких штук не случается.

Меня это здорово озадачило – ведь я же знал, что, пока мы приближались к Пахароку, Крайт летал туда чуть не каждую ночь, и надо думать, не просто так, а кормиться. Поразмыслив, я спросил Жилу, от кого он такое услышал.

– От одного из местных, пока торчал тут и ждал тебя. Рассказал ему, как меня самого еще маленьким укусили, а он и говорит: здесь никогда этого не бывало. Зовут его Он-Приносить-Кожа.

О том, как Он-Загонять-Овцы с сыном поднесли мне в подарок отрубленную голову крушибыка, я Жиле уже рассказывал и теперь объявил:

– Не может быть. Дочь Он-Загонять-Овцы укусили ночью накануне того самого дня, когда мы со Взморник наткнулись на их стоянку. Как ее звали, не помню, но ослабла она после этого крайне. Куда сильней, чем та женщина.

– Да нет же, – в нетерпении пояснил Жила, – он сказал: только здесь, в Пахароку! Здесь, сказал, сроду никого не кусали.

– А чужеземцев, выходит, кусают.

– Выходит, так: ее ж укусили.

К тому времени мы добрались до шлюпа, и Малыш встретил нас радостным хрюканьем, а Взморник вышла навстречу с ножом в руке. Я велел ей остаться на борту и, если сможет, хоть немного поспать, хотя, по-моему, спать она даже не подумала. В ответ она спросила, видел ли я пострадавшую.

– Да, и видел, и разговаривал с ней, но недолго. Ничего, поправится… на мой взгляд, жить будет.

– Однако ты не рад. И Жила, кажется, тоже.

– Так и есть. Я… обескуражен… или… э-э… как бы это сказать, – сбивчиво, словно старый патера Ремора, пролепетал я, подыскивая более точное выражение. – Посрамлен, вот. Унижен. Шелк говорил как-то, что нам следует паче всего благодарить судьбу за такие вот щелчки по носу, учащие смирению, что смирение совершенно необходимо каждому, иначе сам не заметишь, как тебя погубит гордыня… Я не рассказывал, как самому ему, только-только появившемуся у нас, на Солнечной, опрокинули на голову целую бадейку подтухших мясных обрезков?

Взморник отрицательно покачала головой.

– Ну да, еще бы! Склеродермы работа, – откликнулся Жила. – Вы с матерью столько об этом говорили!

– Вне всяких сомнений. Ну что ж, могу сообщить, что я у богов на хорошем счету, раз уж они послали мне столь явный знак благоволения… Тут бы, пожалуй, плясать от радости, но что-то я сейчас не слишком этому рад.

Взморник поцеловала меня.

– Спасибо, – едва сумел выдохнуть я, как только наши губы разъединились. – Спасибо. Теперь мне куда как лучше.

(Пишу и чувствую на губах тот ее поцелуй… Да, Взморник целовала меня бессчетное множество раз, однако сейчас, задним числом, все ее поцелуи слились в один, в этот – точно не помню, но, вполне возможно, последний.)

– Не понимаю, отчего тебе так унывать, – пробормотал Жила. – Мы же здесь, так? В Пахароку? Вот и прекрасно. Пока я тут прежде ждал, они все тянули, волынили, а теперь говорят: не сегодня-завтра летим!

– Ну да, как по заказу, – с горечью буркнул я. – Как будто только нас и дожидались, не так ли?

– Думаешь? – скептически, а может, вернее сказать «задумчиво», проворчал сын. – С чего бы вдруг?

– С того, что нас трое.

– Если с Крайтом, то четверо.

– Точно. Четверо, если с Крайтом, и трое, если его в счет не брать. И все трое рискуем жизнью, чтоб привезти сюда Шелка, хотя послали за ним только меня одного. Это само по себе скверно, причем я еще даже не пробовал оценить насколько, но… Сейчас меня куда больше удручает другое – достоинства остальных. Нрав наших будущих попутчиков. Ты сам их видел… наверняка успел насмотреться за ту неделю, что провел здесь без нас. Скажи честно, что ты о них думаешь?

– Недобрые они, – пробормотала Взморник. – Не как ты.

– Ошибаешься, – возразил я. – Я – один из них, и это меня удручает куда сильней всего прочего.

(В эту минуту я едва не признался в том, что сотворил с ней однажды, при Жиле. Читавшие мою повесть, знают, о