Но про фокусника уже никто не слушал. Всё внимание было приковано к таинственному Валерию.

— Он красавчик! — мечтательно выдохнула Настя, прижимая ладони к сердцу. — У него такие волосы… светлые, длинные, прямо до плеч. И глаза голубые-голубые, как чистое небо! А голос! Когда он поёт свою «Ивушку плакучую», все девчонки в зале просто плачут от счастья!

— Он мечта! — с придыханием подтвердила Даша, закатывая глаза к потолку. — По нему все в городе с ума сходят! Я в прошлом году на День города только ради него и пошла, чтобы хоть одним глазком взглянуть!

Я снова посмотрел на Вовчика. Тот пожал плечами с таким видом, будто говорил: «Шеф, я тут вообще не при делах, я картошку чищу». В его глазах читалось полное безразличие и к ивушке, и к её плаксивому исполнителю. В этот момент я понял, что между мужской и женской частью нашей команды пролегла бездна непонимания. Мы были с разных планет.

— Ясно, — протянул я, поднимаясь со стула. — Значит, завтра у нас двойная касса. Одна половина города придёт за мясом, а вторая — послушать Валерия. Главное, чтобы его поклонницы в порыве экстаза не опрокинули наш мангал.

Спорить с девичьими восторгами — бесполезное занятие. Это как объяснять кошке, почему нельзя точить когти о новый диван. Пусть себе визжат от радости. У нас, мужиков, дела и поважнее. У нас есть мясо. И есть огромная железная машина, которая это мясо приготовит.

* * *

Далеко-далеко от центральной площади, где вовсю кипела работа, был в Зареченске один уголок, про который даже Бог, казалось, забыл. Пыльный, заваленный всяким хламом склад, принадлежавший семейству Алиевых. Под самым потолком было пробито одно-единственное окошко, грязное донельзя, через которое сочился жиденький лучик света. В этом луче, как в театре, и стояли две фигуры.

Первым был Кабан. Он скрестил на груди свои ручищи, похожие на два свиных окорока, и с нетерпением переминался с ноги на ногу. Его бритая голова блестела от пота даже в этом полумраке, а лицо было хмурым, как небо перед грозой.

Напротив него, лениво прислонившись к стене, стоял Аслан.

— Ну, долго мы тут киснуть будем? — пробасил Кабан, нарушая тишину. — У меня дела, между прочим.

Аслан даже не шелохнулся. Он медленно, словно делая одолжение, сунул руку во внутренний карман своего потрёпанной кожанки и вытащил оттуда маленький тёмный пакетик. Не глядя, он швырнул его Кабану. Тот неловко подставил свою лапищу, и мешочек, стукнувшись о пальцы, шлёпнулся в кучу пыли и опилок у его ног.

— Рукожоп, — злобно прошипел Аслан. — Подними. И отряхни с него эту грязь, идиот!

Кабан крякнул, нагнулся и поднял пакетик, отчего в воздух взметнулось целое облако пыли. Он неуклюже похлопал по нему ладонью, пытаясь счистить грязь.

— Да не на меня тряси, придурок! — Аслан брезгливо отступил на шаг. — Совсем мозги отшибло?

Кабан внимательно посмотрел на пакетик, но так как рентгеновским зрением не обладал, лишь пожал плечами.

— Это отрава или какая-то другая хреновина? Я-то думал, хозяин поварёшку того… пришить велел.

Аслан криво усмехнулся, обнажив ряд жёлтых от табака зубов.

— Хозяин не такой дурак, как некоторые, Кабан. Убить — это шумно и грязно. Нет, мы сделаем веселее. Гораздо веселее.

Он подошёл вплотную, и его голос стал тихим и едким, как шипение.

— Это не яд. Это кое-что похуже. Это самое сильное слабительное, какое только можно достать в этом городишке. Ты просто представь себе картину завтрашнего дня. Весь город, все эти важные господа припрутся на этот дурацкий праздник. Будут лопать его стряпню, нахваливать, в ладоши хлопать. А через часик… они все будут проклинать тот день, когда на свет родились! Будут выть, держась за животы и ища, куда бы приткнуться! Его просто засмеют. Над ним будут ржать все! Дети, бабы, мужики! После такого позора он сам из города сбежит, поджав хвост, как побитая шавка.

На лице Кабана медленно, очень медленно, начала расползаться такая же мерзкая, понимающая ухмылка. До него наконец-то дошло. Допёрло. Он представил себе эту картину, и ему стало хорошо. Это была месть в стиле Алиевых — а унизить, растоптать, вывалять в грязи с головой.

— Ы-хы-хы, — тупо хихикнул он. — И как я это сделаю? Там же народу будет — не протолкнуться. И этот повар от своих жаровен ни на шаг не отойдёт, я его знаю.

— А тебе к нему и не надо, — Аслан пренебрежительно ткнул пальцем в необъятную грудь Кабана. — Слушай сюда, и слушай внимательно, если в твоей башке ещё осталось место для мыслей. Завтра, когда веселье будет в самом разгаре, когда на сцену выйдет какой-нибудь певец или фокусник, я в другом конце площади устрою маленький балаган. Драку небольшую, так, для отвода глаз. Но этого хватит, чтобы вся стража и любопытные ротозеи сбежались поглазеть.

Он сделал паузу, давая Кабану переварить информацию.

— В этот момент у тебя будет секунд тридцать, не больше. Понял? Ты должен будешь прошмыгнуть за его стойку. Но не к главному мангалу, где он сам торчит! У него там сбоку будут стоять котлы с соусами или ещё какой-нибудь бурдой. Мне мой пацанчики уже доложили, узнали, что за хреновину он там строит. Так вот, за котлами будет присматривать не он, а его помощнички. Вряд ли поварёшка будет отлынивать от основной работы. Поэтому там встанут сестра его или тот рыжий пацан, которого он с улицы подобрал. Они же сопляки, опыта ноль. Отвлекутся на шум — и всё. Твоя задача — подойти к самому дальнему котлу, где тебя не видно, и просто высыпать туда всё из пакетика. Быстро, как будто соль досыпаешь. И тут же свалить. Никто и не заметит.

Кабан снова кивнул, пряча пакетик в карман. План был, конечно, рискованный, но выполнимый. А мысль о том, что будет потом, грела душу. Увидеть лицо этого наглого повара, когда его праздник превратится в самый громкий позор за всю историю Зареченска, — ради такого можно и рискнуть.

— Я всё понял, — глухо сказал он. — Сделаю.

— Ещё бы ты не сделал, — хмыкнул Аслан, разворачиваясь к выходу. — Хозяин будет доволен. Он любит, когда его врагов не просто убирают, а сперва хорошенько вываливают в дерьме. Тем более, буквально.

Он вышел, и его тощая фигура тут же растворилась в темноте. А Кабан ещё с минуту постоял посреди грязного склада, сжимая и разжимая кулаки. Завтра будет веселый денек. Очень весёлый. Месть — это, может, и блюдо, которое подают холодным. Но в