чайник, буду долго рассказывать, – сказал он, снимая левый ботинок и балансируя на правой ноге.

В это время в прихожую влетел Анубис и радостно запрыгал вокруг Звягинцева. Теряя равновесие, Кириллхотеп схватился за дверную ручку и поспешно передал мне бумажный пакет с подозрительными жирными пятнами:

– На вот пахлаву: вкусная, настоящая, только вчера друзья из Турции привезли. Надеюсь, ваш обормот её не слопает.

– Не факт, – со смехом отозвался с кухни папа. – Придётся прятать на верхнюю полку!

– Лучше в себя, – улыбнулась мама. – Привет, Кирилл! Это что у вас за дела такие? Поде́литесь своими секретами? Чую, молодёжь что-то от нас скрывает.

Мама задорно подмигнула нам с Ирой. Та пришла с полчаса назад готовить совместный проект по географии. Точнее, мы должны были делать его втроём, вместе с Денисом. Но тому пришлось остаться дома в няньках. Правда, нам сейчас тоже будет не до географии (хорошо, что до сдачи работ ещё целая неделя). Вот только дождёмся, пока Кириллхотеп закончит наглаживать Анубиса.

Ох, не зря на лекциях Кириллхотепа в университете всегда аншлаг – рассказчик он классный! Ему бы книжки писать. События из полицейских сводок XIX века в его исполнении были такими живыми и яркими, что мне даже показалось, будто я чувствую запах прелой листвы и свежих древесных опилок…

– Одна тысяча восемьсот шестьдесят третий год. Промозглые октябрьские сумерки. Последние посетители вот уже с полчаса как покинули Летний сад. Сторожа закрыли входные ворота, – начал рассказывать Кириллхотеп. – Плотник Лукьян Анциферов только что закончил чинить стену в деревянном павильоне. Он медленно собирает свои инструменты в большой рабочий ящик. Закрывает его, осматривается по сторонам – не забыл ли чего впотьмах, – а потом направляется в сторону боковой аллеи – той, что тянется вдоль Фонтанки.

Вдалеке, на другой стороне реки, слышны цоканье лошадиных копыт по булыжникам мостовой и сиплые окрики возниц. Но в Летнем саду стоит такая торжественная тишина, что шуршание древесных стружек и опилок под подошвами Лукьяновых сапог кажется слишком громким и неуместным.

С каждой минутой становится всё темнее. Лукьян мужик не из трусливых, но сегодня ему весь день чудится, что кто-то за ним следит. Ощущение это усилилось после ухода странного посетителя, который весь вечер крутился возле старого дуба.

Подгоняемый необъяснимым страхом, Лукьян почти бежит, задыхаясь от непривычной нагрузки и ежеминутно крестясь. Он уже не разбирает дороги и мечтает только об одном – поскорее добраться до выхода.

В какой-то момент ящик с инструментами цепляется за ветки куста; плотник теряет равновесие и грузно падает на дорожку.

Несколько секунд он лежит неподвижно, тяжело дыша и прислушиваясь. Потом медленно встаёт, растирая ладонью ушибленное колено, и вздрагивает: совсем близко раздаётся громкий шелест крыльев.

Лукьян оглядывается. Тут же сердце его замирает от ужаса, а ноги врастают в землю, потому что из непроглядной темноты аллеи смотрят, не мигая, горящие зелёным огнём глаза. Последнее, что видит несчастный плотник, – это силуэт летящей прямо на него огромной птицы на фоне безмятежного вечернего неба. Затем раздаётся громкий пронзительный свист, и острые длинные когти вонзаются в плечо Лукьяна. Он истошно кричит и теряет сознание.

* * *

Я поёжилась – страшноватенько. Никогда не пойду в Летний сад в сумерках. А вот Ира, поклонница мрачных детективов, совсем не выглядела испуганной. Наоборот, сияла, как люстра в большом зале филармонии. Похоже, рассказ о злоключениях плотника привёл её в восторг.

– В протоколе полицейского дознания указано, что сторожа́ сада нашли чуть живого Анциферова спустя полтора часа неподалёку от деревянного павильона – того, в котором он работал весь день, – продолжил Кириллхотеп.

Я посмотрела на него:

– Выходит, Лукьян в темноте заблудился и бежал по кругу?

Он кивнул.

– А в протоколе не сказано, где стоял тот деревянный павильон? – спросила Ира.

– Почему стоял? – удивился Кириллхотеп. – Он и до сих пор там. Это Чайный домик. В то время в нём уборочный инвентарь хранили.

Я едва не подскочила на месте – это же как раз рядом с нашим дубом! Всё сходится. Надо только ещё один момент прояснить.

– А тот подозрительный мужчина, которого Лукьян видел возле старого дуба… Про него там больше ничего не было? – с надеждой спросила я у Звягинцева.

Кириллхотеп поднял указательный палец.

– Во-о-о-от! Мы подошли к самой интересной части истории, – заявил он с видом «ой, что я вам сейчас расскажу».

– Ну? – поторопили мы хором.

– Дознаватели опрашивали посетителей, которые вечером гуляли в Летнем саду. И что бы вы думали?

Он сделал драматическую паузу.

– Да не томи ты уже! – не выдержал папа.

– Вильгельм Пель! – торжественным голосом ответил Звягинцев.

Мы изумлённо посмотрели на него.

– Что – Вильгельм Пель? – спросила я.

– Он был в тот вечер в Летнем саду. Думаю, что именно его видел плотник Анциферов, – воскликнул Кириллхотеп.

И тут же рассказал нам мрачноватую легенду о Вильгельме Пеле – враче, аптекаре и, как поговаривали, алхимике. Среди горожан ходили слухи, что он умеет открывать переходы в другие миры и якобы вызывает оттуда грифонов – мифических крылатых существ с туловищем льва и головой орла. «Птички» эти летали по ночам, мешали спать соседям и пугали припозднившихся прохожих. По этому поводу в полицейский участок даже было направлено несколько жалоб. Правда, дела эти так ничем и не закончились.

Я задумалась. Получается, Вильгельм Пель знал о дубе и пришёл к нему, чтобы оживить грифонов. Сколько, интересно, их было? А может, всё вообще получилось случайно, как у меня. И доктор-алхимик понятия не имел, что потом делать с этими крылатыми существами.

От размышлений меня оторвал Кириллхотеп. У него в запасе оказалось ещё несколько историй из полицейских архивов, и каждая – о необъяснимых случаях в Летнем саду.

– Надо же, сколько загадочного случилось в одном месте! – воскликнула мама, набирая третий чайник воды.

Я с ней мысленно согласилась и решила, что доказательств «волшебности» нашего дуба собралось более чем достаточно.

Папа покачал головой:

– Я-то думал, что такие дикие истории только в вашем Древнем Египте происходили.

– А без египетского «следа» и не обошлось, – хмыкнул Кириллхотеп. – Можно ещё кофейку? Батарейка садится, – попросил он.

И пока папа заваривал эспрессо, от которого по кухне разлился терпкий аромат арабики, Кириллхотеп добил нас. Оказывается, к некоторым полицейским делам были подколоты записки с египетскими идеограммами. Откуда они взялись и кто их написал, история до нас не донесла. Только на одном листке стояла пометка, что его изъяли из аптеки Вильгельма Пеля.

– Бо́льшую часть символов опознать не удалось: местами стёрлось, а что-то было неправильно переписано в полицейской канцелярии с оригиналов.

– Можно я посмотрю?

Мама протянула руку, взяла копии документов. Нахмурившись, прищурила глаза:

– Кто-нибудь видел мои очки?

Ира взяла с кухонной полки футляр и протянула ей.

Мама долго рассматривала надписи. Губы её молча шевелились, глаза блуждали по строкам. Мы ждали, не решаясь нарушить тишину.

Наконец она отложила документы в сторону и со вздохом сказала:

– Жаль вас расстраивать. Но, боюсь, нам не удастся расшифровать эти ребусы прямо сейчас. Много неправильных