мы так старательно прижаривали. По кухне тут же разнёсся густой, кислый и пряный дух, от которого нос щекотало, а во рту немедленно собиралась слюна.

Я схватил деревянную лопатку и принялся быстро-быстро соскребать со дна драгоценные частички, смешивая их с вином и горчицей. Всё это превращалось в бурлящую, однородную эмульсию красивого кофейного цвета. Пару минут подержал на огне, чтобы винный спирт испарился, оставив только благородную кислинку, добавил каплю масла, чтобы соус стал гладким и бархатистым. Готово. Густой, тёмный, а пахнет так, что можно сознание потерять от одного только аромата.

— Прошу любить и жаловать, — объявил я, снимая сковороду с огня.

Взял тарелку. Отдохнувшие, сочные медальоны лёгли на неё аккуратным веером. Рядом я пристроил горку румяных овощей, которые мы запекли чуть раньше. А потом, без лишней скромности, щедро полил всё это великолепие нашим свежеприготовленным соусом. Просто мясо, овощи и немного поварской смекалки.

— Готово, — выдохнул я, ставя тарелку прямо под объектив. — Снимайте, пока не остыло.

Оператор послушно навёл камеру, делая плавные, аппетитные кадры. Я знал, что на экране это будет выглядеть так, что любой зритель немедленно захочет есть.

— Игорь, это просто фантастика, — с искренним восхищением сказала Светлана, отрываясь от своего блокнота. — Выглядит невероятно. Думаю, на сегодня материала более чем достаточно. Спасибо вам огромное!

— Минуточку, — остановил я её, когда она уже собралась скомандовать «Снято!». — Съёмка-то может и окончена. А вот обед — только начинается.

Я повернулся к остальной команде.

— Ребят, вы же давно пашете, наверняка голодные, как стая злыдней. Неправильно это, уходить из моего дома и не попробовать то, ради чего мы тут все собрались. Настя, милая, помоги мне, пожалуйста, накроем на стол для гостей.

Они застыли на месте. Все трое. Уставились на меня так, будто я предложил им станцевать на столе. На их лицах читалось такое искреннее недоумение, что я едва сдержал улыбку. Видимо, кормить съёмочную группу после работы здесь было не принято.

— Да мы… что вы… право, неудобно, — промямлил оператор, смущённо потирая шею.

— Неудобно штаны через голову надевать, — отрезал я своим фирменным тоном, который не терпел возражений. — А у меня за столом всегда удобно. И вкусно. Так что живо мойте руки — и садитесь. Это не обсуждается.

Спорить они не стали. Через пять минут вся наша компания уже сидела за большим дубовым столом в зале «Очага». Настя уже нарезала огромные ломти свежего хлеба и поставила на стол банку хрустящих солёных огурцов. Я же быстренько поджарил ещё пару порций мяса, чтобы хватило всем. Неловкое молчание, висевшее в воздухе, быстро сменилось нетерпеливым ожиданием и звоном вилок.

Первым сдался оператор. Он насадил на вилку здоровенный кусок мяса, от души вымазал его в соусе и отправил в рот. И замер. Его вечно уставшие глаза вдруг распахнулись так широко, что, казалось, вот-вот выкатятся из орбит. Он медленно прожевал, сглотнул и издал какой-то нечленораздельный звук — то ли стон удовольствия, то ли вздох облегчения.

— Матерь божья… — выдохнул он, глядя на меня с таким изумлением, будто я только что на его глазах превратил воду в вино. — Я… я ж эти кулинарные передачи лет десять снимаю. Всяких видел. И столичных звёзд, и заезжих гастролёров… Но вот такого… — он мотнул головой, пытаясь подобрать слова. — Клянусь, я в жизни ничего подобного не ел.

Светлана, в отличие от него, ела молча и сосредоточенно. Она отрезала крохотный кусочек, изящно обмакнула его в соус и положила в рот. А потом просто прикрыла глаза, и на её лице отразилась такая гамма чувств — от удивления до чистого, незамутнённого блаженства, — что это было красноречивее любых похвал. Для повара нет лучшей награды, чем видеть, как человек замолкает, полностью растворяясь во вкусе твоей еды.

Остальные, глядя на них, тоже набросились на тарелки. Ели быстро, жадно, с аппетитом, забыв и про усталость, и про вежливость. Слышалось только довольное мычание и стук вилок. Через десять минут от мяса не осталось и следа.

— Игорь… нет слов, — сказал звуковик, вытирая губы салфеткой. — Просто спасибо. От души.

Вся команда согласно закивала. Они смотрели на меня уже совсем по-другому. Не как на очередной «объект» для съёмки, а как на человека, который только что подарил им маленький, но самый настоящий праздник. Я видел в их глазах искреннюю, тёплую симпатию.

* * *

Обед подошёл к концу, и на кухне снова стало шумно. Сытые и довольные мужики из съёмочной группы начали собирать своё барахло: сворачивали провода, паковали камеры в кофры, таскали штативы. Воздух наполнился грохотом, мужским смехом и короткими, деловитыми командами. Я же просто сидел за своим столом и лениво болтал в бокале остатки белого вина, которое предусмотрительно налил себе ещё до того, как вся эта суета началась. Смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается странное, злое удовлетворение. Денёк, конечно, выдался паршивый, но закончился он моей маленькой победой.

— Не помешаю?

Я поднял глаза. У стола стояла Светлана. Она оставила своих ребят разбирать технику и подошла ко мне, тоже с бокалом в руке. Присела на стул напротив, и я заметил, что её взгляд изменился. Пропал профессиональный азарт, исчезла вежливая отстранённость, которую она держала перед камерами. Осталось только простое человеческое любопытство. Всё, шоу закончилось.

— Поразительно, как вы держитесь, — тихо произнесла она, сделав маленький глоток. — Вчера ваших друзей чуть не сделали калеками, а вы сегодня как ни в чём не бывало стоите перед камерой, улыбаетесь и готовите свой шедевр. Словно вам наплевать.

Я криво усмехнулся, глядя в свой бокал.

— Мне не наплевать, Света. Ещё как не наплевать. Я переживаю за них, и я в ярости. Такой, что если бы те, кто это сделал, сейчас оказались передо мной, я бы их, наверное, голыми руками задушил. Честное слово. Но какой толк от паники? Она только мешает. Кухня — это такое место, где всегда нужна холодная голова. Чуть занервничал, отвлёкся — и всё, пиши пропало. Либо блюдо испортишь, либо себе палец по самый локоть оттяпаешь.

Я отпил немного вина. Простое, терпкое, но сейчас оно было в самый раз. Приятно обожгло горло и немного прочистило мысли.

— Я знаю, как работают Алиевы, — вдруг сказала она, понизив голос и глядя мне прямо в глаза. В её взгляде больше не было ни капли фальши. — Почти уверена, что это их рук дело. У них такой почерк: всегда действуют грязно, чужими руками, чтобы потом никто ничего доказать не смог. У меня остались кое-какие связи в столице. В журналистских кругах,