И, по словам друзей, упал с лошади, а к тому времени, как они подоспели на помощь, испустил дух.

Многие месяцы я никак не могла в это поверить. Каждое утро просыпалась от стука служанки и поднималась с кровати в полной уверенности, что он вернется ко мне через денек-другой… однако, пока умывалась и одевалась, его гибель накрывала меня, стискивала, будто в кулаке… Ужасное было время.

Ужасное!

Миновало три года, и я вновь вышла замуж – за хорошего человека, спокойного, трудолюбивого, старательного. Готового, как сам выразился, ради меня рискнуть, бросить вызов проклятию. Видите ли, к этому времени многие вокруг поговаривали, будто я проклята… двадцати еще нет, а уже двух супругов похоронила. Самые злобные из злопыхателей намекали даже, что я сама же и довела их до могилы.

Год и пять месяцев прожили мы вместе в счастье и радости. Затем захворал мой отец. В то время наши работники по его поручению окапывали каналами одно из принадлежавших ему полей: осушенная, эта болотистая низинка, по мысли отца, могла стать неплохим пастбищем. Сам он подняться с постели не мог, а брат жил в городе, и потому отец попросил моего мужа взглянуть на поле, проверить, как движется дело. Звали его… то есть мужа, третьего из моих мужей… звали его Соленно. Вторым был Джойозо.

Соленно, сколько мне помнится, немножко превосходил Джойозо ростом… а может, мне просто так кажется за давностью лет. Тело его привезли в дом сплошь перемазанным болотной жижей. С тех пор я видеть не могу грязи и ила – спросите сына, он подтвердит. Пришлось матери отмывать его при помощи старушки Скьямаццы… я ей помочь не смогла. Бальзамировщики снова омыли его – по крайней мере, уверяли меня, будто омыли, однако от тела, пусть даже набальзамированного, обряженного во все новое, чистое, разило болотом, пока не закрыли гроб.

Однажды вечером я разговорилась с матерью. Не знаю… не могу сказать, сколько времени миновало со смерти Соленно. Неделя, две… а может, и месяц. Что-то наподобие. Охваченная отчаянием, я не знала, что делать. Снова и снова рассказывала ей, как любила Турко, а напоследок призналась, что словно бы трижды пережила его смерть.

Мать обняла меня и, понимающе кивая, выслушала, а после, когда я выговорилась и выплакала все слезы, сказала вот что:

– Ты же все это время старалась отыскать его заново. Я об этом догадывалась с самого начала, а теперь знаю точно. Что Соленно несколько походил на него, заметили все, а Джойозо постоянно напоминал мне Турко. И голос, и жесты… все то же самое.

Тут я, наверное, вздохнула и утерла глаза. Плакать уже не могла, как только что и рассказывала.

– Послушай меня, доченька. Турко в живых больше нет. Ищи того, кого полюбишь самого по себе, такого, как есть, а не из-за сходства с Турко.

Так я и сделала. Так и нашла отца Инклито. Хотите знать, как он выглядел? Взгляните на моего сына. Большущий, сильный, грубоватый, но добрый. Замечательный был человек, и меня полюбил, будто олень равнину. Бросил он сердце к моим ногам, и мы поженились. Прошел месяц. За ним другой. За ним третий. Миновал целый год! Я понесла, но сына потеряла, однако спустя еще год вновь понесла и родила Инклито. Вдвоем мы отлучили его от груди, вдвоем глядели, как он учится ходить…

И вот однажды муж показал мне пару старых сапог – нечищеных, сплошь в засохшей грязи.

– Чьи это? – спрашивает.

Гляжу я на них, гляжу… вроде знакомые, но больше я ничего сказать не смогла.

– Штурмовика сапоги. Кавалерийские. Твой брат в кавалерии не служил? Или отец, может?

Конечно же, то были сапоги Каско. Насчет Каско я при муже до того самого дня, кажется, даже не заикалась, но тут рассказала ему всю историю от начала и до конца, как сегодня рассказываю вам.

– А-а, – говорит муж, а сам ставит сапоги на пол и встает рядышком. – Нет, мне маловаты будут. Чересчур тесны. Ногу не втисну… и замечательно: вон, тут внутри пакость какая!

Поднял он правый сапог и показал мне острую белую занозу, с виду вроде обломка кости, насквозь пронзившую кожу голенища у самой щиколотки.

– Это ж клык шипохвостой гадюки, – объясняет, – если, конечно, я ничего не путаю. Кабы владелец сапог не расстался с саблей, не пришлось бы ему эту тварь каблуком топтать. По сей день мог бы жив быть.

Уверена, теперь-то вы понимаете, что произошло прежде. Джойозо, отыскав эти сапоги, отправился в них на охоту и укололся. Мало-помалу яд, засохший в клыке, проникал в кровь, и вскоре его оказалось довольно для остановки сердца. Ну а несчастный Соленно, также найдя их в дальнем углу перешедшего к нему шкафа, отправился в них осматривать заболоченное поле отца…

Все просто, логично, скажете вы? Однако я куда старше любого из вас, и, сдается мне, тут нужно добавить еще кое-что. Выходит, Турко отомстил за себя, как и предупреждал Каско тот стрего. Скажите, случалось ли вам когда-нибудь встречать человека, напоминавшего вас самих?

Нет? Никому не случалось? И тебе, Фава? И тебе, Инканто?

Качаете головами… и правильно. Таких не доводилось и не доведется встретить никому. Мне много раз говорили, будто такая-то и такая-то выглядит точь-в-точь как я. Я навещала ее, беседовала с ней и неизменно уходила восвояси с ощущением, будто женщины, схожей со мной еще меньше, не найти во всем круговороте. То же самое вышло и с Турко. Нам с матерью Джойозо и Соленно казались очень похожими на него, но самому Турко оба наверняка напоминали Каско… подобно Каско, соперничали с ним, добиваясь моей руки, и даже сапоги носили того же размера.

– Прекрасная история! – восхитился я. – Одна из лучших, какие я когда-либо слышал!

– А мне пришлось пережить ее, – откликнулась мать Инклито, – хотя подобного сорта истории куда лучше слушать, чем переживать самому, ты уж поверь, пусть даже и кончилось все так хорошо. Будем надеяться, на долю наших девочек такого не выпадет.

Тут в гостиную заглянула веселая, жизнерадостная, круглощекая девица в перепачканном переднике и сообщила, что ужин готов. Инклито вскочил с кресла.

– Чудесно, Они! Я уже с голоду помираю! Как там, состряпано ли для меня что-то особое?

– Мы думаем, тебе понравится, – подмигнув ему, отвечала девица.

Возглавляемые хозяином дома, мы, все пятеро, проследовали в изрядных размеров столовую. В дальнем углу ее, над полыхавшим в камине огнем, жарились на вертелах все четыре четверти туши годовалого холощеного бычка. Инклито, немедля посетовав на жару, распахнул