пару окон, и, говоря откровенно, я бы нисколько не пожалел, отвори он еще пару, хотя Фава поспешила, поменявшись местами с Морой, подсесть ближе к огню.

Мать Инклито плотнее укутала плечи шалью.

– Ну что ж, Инканто, теперь твой черед. Рассказывай, а мы постараемся передавать блюда потише, чтоб не мешать.

Тем временем Инклито протянул мне бутылку вина, а я, поблагодарив его, наполнил заново свой бокал.

– Очень рад, что мать хозяина дома рассказала свою историю прежде меня, – начал я, – поскольку до этого тщился вспомнить нечто достойное выигрыша. Однако, выслушав ее, я понял, что шансов у меня нет, а значит, рассказывать можно любые глупости, какие ни придут в голову. Так я и сделаю, но прежде хотел бы спросить вас всех вот о чем. Рассказ пока что не начат, а стало быть, отвечать можно вслух и говорить, кто о чем пожелает. Знавали ли вы когда-нибудь хоть одного человека, вернувшегося живым с Зеленого?

– Туда не попасть никому, – откликнулась Мора. – Для этого собственную посадочную шлюпку надо иметь, и чтоб она тебя слушалась.

– И разве не оттуда являются к нам ингуми? – добавила мать Инклито. – Все утверждают, что да, а людей, улетевших туда из Круговорота, давным-давно нет в живых.

Я перевел взгляд на Фаву. Та отрицательно покачала головой.

– Да откуда ж нам знать, где кто побывал? – пророкотал Инклито.

– Насколько тебе известно, – подсказал я.

– Ну, может… – Поразмыслив, Инклито покачал головой: – Нет. Нет, не знаю таких.

– Моя история – о человеке на Зеленом, – сообщил я всем разом. – На веру ее принимать не прошу. Выслушаете с удовольствием – и то хорошо. Для меня этого будет вполне довольно.

Здесь следовало бы поместить мою собственную историю, но на сегодня я совсем уже исписался. Оставлю ее до следующего раза, присовокупив к возвращению Орева (вот это – случай вправду забавный). Но прежде чем закрыть этот старый пенал, несомненно, оставленный на пепелище лавки отцом с тем, чтобы я отыскал его, опишу-ка я крайне странный сон, привидевшийся мне прошлой ночью, в местной писчебумажной лавке. Мне очень, очень хотелось бы знать, что он может значить, а если не описать его на бумаге сейчас, пока свеж в памяти, наверняка ведь забудется.

Уснув, я вновь оказался в той самой яме, сидящим, в точности как некогда просидел там многие часы, на самой ее середине. Рядом со мной лежал экземпляр Хресмологического Писания – ученический, пухлый, но небольшой, отпечатанный на самой тонкой бумаге. Подумав, что мне, за неимением иного занятия, не помешает приготовиться мыслями к наступлению сциллицы, я поднял его и открыл. Напротив страницы с текстом обнаружилось изображение Сциллы, гравюра в красных тонах, и, пока я читал противоположную страницу, Сцилла, напрягая все силы, рвалась из своей наружу.

«О да, – подумал я, – то, что кажется мне гравюрой, для нее – перепонка, промасленная и выскобленная овечья кожа, туго натянутая поверх Священного Окна».

Во сне эта причудливая, дикая мысль выглядела безукоризненно верной и совершенно обыденной, словно нечто, известное мне с раннего детства, но отчего-то упущенное из виду.

Завершая чтение очередного стиха, я всякий раз бросал взгляд на богиню, упиравшуюся в страницу всеми пятью парами рук.

– На помощь! На помощь! – негромко, едва различимо донеслось до моих ушей. – Остер-регись! Остер-регись!

Совсем как та птица из истории матери Инклито…

Тут я проснулся, а может, только подумал, будто проснулся, однако печатное изображение Сциллы не отставало, звало:

– На помощь! На помощь!

Сев, я оглядел крохотную писчебумажную лавку, словно сроду не видывал бумаги либо счетных книг, и тут Орев, как за ним водится, воскликнул в точности тем же голосом:

– Смотр-ри в оба!

IV. Мой рассказ: история о человеке с черным мечом

Ну что ж, Инклито, о Грандечитте мне ровным счетом ничего не известно. Какие еще города вы с матерью посетили, прежде чем оставили Круговорот, мне неведомо тоже, однако повидать город, подобный Граду Ингуми на Зеленом, вам, полагаю, скорее всего, не пришлось. Что в нем особенного? Сейчас объясню, но для начала позвольте отметить, что в тех краях необычайно жарко и очень часты дожди. Слушая дальше, не упускайте это из виду.

Здания этого города выстроены не самими ингуми, так как ингуми не любят инструментов и неспособны ими умело пользоваться. Построили город Прежние – те же мастера-зодчие, что заложили основы вашего замечательного особняка. Уверен, в их времена город был просто великолепен: широкие улицы, уютные дворики, величавые башни… Однажды, еще в Круговороте, некая дама сказала, что мой родной город кажется ей убожеством, поскольку большая часть его зданий не выше одного-двух этажей, хотя среди них имелись дома и в пять, и даже в шесть этажей высотой, не говоря уж о нашей гордости, о башнях Хузгадо. Увы, ее родного города мне повидать так и не довелось, но, говорят, он украшен множеством великолепных строений – изящных воздушных башен и шпилей, вздымающихся над местными пальмами, словно столбы белоснежного дыма, обращенного кем-то из богов в камень.

Не сомневаюсь, во времена юности Града Ингуми та дама полюбила бы его всем сердцем, но к тому времени, о котором сейчас пойдет речь, великий город утратил, растерял всю свою красоту. Представьте себе прекрасную, гордую, мудрую женщину. Вообразите ясность ее взора и грациозную поступь, услышьте нежный звонкий напев ее голоса…

Ну как? Все ли видят ее и слышат? Теперь представьте, что она уже полгода мертва, а нам надлежит вскрыть ее гроб! Нечто подобное произошло и с Градом Ингуми: широкие улицы завалены битым камнем да искореженным металлом, поросшие лишайником здания серы повсюду, где не позеленели от мхов, а исполинские лианы, ползучие стебли толще руки сильного человека, тянутся от башни к башне, порой на такой высоте, что снизу кажутся всего-навсего паутинками.

Башни Града Ингуми не в двенадцать, не в пятнадцать и не в восемнадцать этажей, как в моем родном городе: этажей тех башен просто не сосчитать. Такое чувство, будто верхушки их упираются в небеса, пусть даже ты от них столь далеко, что едва можешь их разглядеть. Все они – и отвесные стены, и каждый выступ – поросли деревьями, словно утесы гор, и корни этих деревьев, ищущие пропитания, выламывают из каменной кладки громадные куски, щербящие, повреждающие нижние этажи зданий, с грохотом падая на мостовые. Что же до насекомых, плодящихся тучами в тухлой стоячей воде бесчисленных водоемов, болот и даже обычных луж, – все они без единого исключения назойливо, мерзко жужжат и жалятся на удивление