– А ты так и не ответил на папкин вопрос насчет Прежнего народа, – напомнила мне Мора, – и про ведунов ничего не сказал. Если ты веришь в призраков, значит, в ведунов должен верить тоже.

– В существование людей, слывущих ведунами и ведьмами, я верю вполне, – ответил я. – Возможно, некоторые из них полагают выгодным способствовать распространению веры в ведовство.

– То есть в ведьм веришь, а в ведовство нет, – подытожила Мора.

Фава хихикнула.

– Если угодно, да, можно сказать и так. По-моему, справедливо. Однако, Мора, позволь задать вопрос о твоей истории. Кажется, ты говорила, или, по крайней мере, подразумевала, что дочь великана отнюдь не блистала знаниями на уроках. Скажи, все ли предметы давались ей из рук вон скверно или же только некоторые?

– История уже кончена, – объявила Мора.

– А я знаю одну девочку, находящую ответ раньше наставника, – вставила Фава.

– Ты об арифметике? Так я и думал. Случается, некоторые сами не знают собственных сильных сторон. По-моему, Мора как раз из таких. А тот человек, предостерегший Каско, – добавил я, видя, что мать Инклито вновь собирается заговорить, – вправду ведун… если хотите, стрего. Как он попал в сад, мне неизвестно, но, судя по рассказу хозяйки дома, сделать это уж точно было отнюдь не сложно. Ну а что до предостережения в адрес собравшегося осквернить могилу… по-моему, всякому ясно, что ни к чему хорошему подобные вещи не приведут, и великой мудрости для этого вовсе не нужно. Не ужаль Каско шипохвостая гадюка, все отвернулись бы от него, едва узнав о его поступке.

Собравшиеся за столом дружно закивали.

– Сегодня меня не раз и не два называли мудрым, – продолжил я. – Сам я, конечно, мудрецом себя не считаю, однако мне, к счастью, хватает ума понимать, что сильные чувства любого рода нередко толкают людей, включая сюда и меня, на всевозможные глупости. Добрые чувства – к примеру, любовь – порождают поступки, глупые восхитительно. Злоба, враждебность и жадность толкают на глупости наподобие той, о которой нам рассказала хозяйка этого дома.

Инклито, вновь согласно кивнув, сглотнул.

– Жадность… до чужих карточек, стало быть?

– Именно, а также жадность в еде, – отвечал я. – Вот я решил сегодня съесть разве что самую малость, а погляди-ка! – Действительно, за разговорами я опустошил тарелку едва ли не дочиста. – И многое, многое другое.

Инклито указал на меня столовым ножом.

– Но в Прежних ты веришь.

– Поскольку поместил одного из них в сегодняшнюю историю? Это же просто история, о чем я и сказал еще в самом начале.

– Нет. Потому как Мора сколько раз уже добивалась от тебя ответа «не верю», но не добилась.

Тут уж мне, хочешь не хочешь, пришлось признать его правоту.

– Известно ли тебе, что за морем есть еще один материк? Конечно, отсюда до моря, насколько я понимаю, далековато…

– Наверное, есть. Если не другой материк, то дальняя сторона нашего, – согласился Инклито, начертив круг в лужице подливы на дне стоявшей перед ним тарелки.

– Его жители называют Прежний народ Соседями. То есть сознают, что живут рядом с ними, и отразили сей факт в данном им названии.

Переводя дух, я осознал, что объелся сверх всякой меры, и, вспомнив о скорой, неотвратимой перемене блюд, твердо решил ни к чему больше не прикасаться.

– Что до меня самого, я ходил с ними рядом, рядом с ними сидел у костра, и посему знаю: они существуют. Просто ушли отсюда, подыскав себе новый дом, обращающийся вокруг другого короткого солнца. Однако у них есть от нас позволение навещать этот, наш круговорот, когда бы они ни пожелали.

Брови Фавы не поднялись – взлетели кверху.

– Кто же это им позволил?

В этот миг я явственно, даже слишком явственно разглядел, что ее пышные светлые брови – всего-навсего мазки краски, пересекающие лоб поперек.

– Я.

– Значит, ты вправду был там? – заинтересовалась Мора. – На этом самом заморском материке?

Приглядевшись к ее широкому, грубоватому лицу – предельно серьезному, сосредоточенному – я понял: она вовсе не столь неприглядна, как показалось мне поначалу. Разумеется, в сравнении с Фавой ее черты изрядно проигрывают, и лишнего веса в ней, даже при отнюдь не хрупком сложении, не так уж мало, однако недвусмысленного намека на красоту бабки не в силах затмить ни чрезмерная величина крючковатого носа, ни ширина рта.

– А велика ли разница, отвечу я «да» или «нет»? – откликнулся я. – Ведь если я соврал о беседе с Соседями у костра, что мне мешает наврать с три короба и о собственных странствиях? Вот именно, ничто. У рыбаков в обычае рассказывать небылицы о богатстве улова, а у путешественников – о чужеземных поселениях, посещенных ими… по крайней мере, такова уж у нас, путешественников, репутация.

– А как тебя звали до тех пор, пока ты не пришел сюда и не сделался Инканто? – выпалила Фава.

– Раджаном, – ответил я. – Имелись у меня и другие имена, но, сдается мне, разыскиваешь ты именно это.

Тут Фава подалась ко мне и, изо всех сил стремясь произвести на меня впечатление искренности, забылась, позволила иссиня-зеленым глазам замерцать в неярком свете горящей свечи.

– Я и не думала искать тебя, Инканто. Честное слово.

– Да ты и впрямь стрего! – воскликнула мать Инклито.

– Вовсе нет, сударыня, – возразил я, – однако исцелить тебя по мере сил постараюсь. Если по завершении сей великолепной трапезы кто-либо снабдит меня листом бумаги, я напишу тебе кое-какие указания. Ничего сложного в них нет, и, следуя им в точности как написано, ты, вне всяких сомнений, вскоре отметишь улучшение самочувствия.

Случившееся далее настолько нелепо, что я с трудом решился продолжить рассказ. Стремительно ворвавшийся в распахнутое окно Орев облетел стол и, усевшись ко мне на плечо, каркнул:

– Птичка… тут! – а после прибавил: – Твар-рь… др-рянь! Сквер-рная!

V. В джунглях Зеленого

Нынче ночью торговец письменными принадлежностями Аттено снова позволил мне остаться в лавке, да еще снабдил купленным специально для меня тюфячком, подушкой, простынями и тремя одеялами, но вчера я так замечательно выспался (устроившись в бочке, обнаруженной в одном из окрестных проулков), что теперь никак не могу уснуть. Что ж, если так, продолжу писать.

Сижу я на обычном месте, у витрины лавки, жгу масло Аттено в его же лампе и пишу на позаимствованной у него же бумаге: все, что он подарил мне раньше, истрачено на описание позавчерашнего ужина у Инклито до последнего листочка. Сколько мне помнится, так много в один присест я не писал еще никогда. Даже в то время, когда