потупилась, уткнулась взглядом в разделявшую нас полоску земли.

– Хор-рошая девочка! – заверил меня Орев.

– Ну, беспокоиться о замужестве тебе пока рановато, – напомнил я, – но – да. Думаю, да.

Мора подняла взгляд. Ее застенчивая улыбка засияла золотом.

– Ты, Мора, завидуешь миловидным девушкам. Что ж, дело вполне естественное, но…

– Вроде Фавы.

– Фава вовсе не миловидная девушка, и даже не симпатичная девчонка, а лишь притворяется ею. Кто она такова, нам с тобою известно.

Вопреки всем моим ожиданиям, Мора не возразила ни словом.

– Да, зависть к ним – дело вполне естественное, – продолжил я. – Глупо, конечно, но не во вред, и все-таки будь осторожна. Гляди, как бы зависть не переросла в ненависть.

– Постараюсь, – кивнула Мора с предельной серьезностью на лице.

– Ни на минуту не упускай из виду, что они также могут тебе завидовать.

– То есть моим родным… отцу моему.

В ее голосе зазвучали нотки обиды.

– Полагаешь, тебе жилось бы куда как радостнее, не будь твой отец богат, не будь ты его единственной дочерью и не люби он тебя так крепко? Ошибаешься, Мора. Уж поверь, ошибаешься.

– Он хочет, чтоб ты перебрался жить к нам.

– Знаю. Еще вчера вечером вовсю уговаривал.

– А отчего ж ты не согласился?

– Поскольку не был уверен, что меня примут с радостью.

– Бабушка считает, ты просто чудо! Ты-то не заметил, наверное, но она то и дело напоминала папке, чтоб уговорил тебя пожить у нас – и на словах, и так, взглядами.

– Ну нет, я все видел и слышал. Понимаешь, Мора, тревожусь я отнюдь не на счет твоей бабушки.

Мора заметно смутилась.

– Папка письмо тебе написать собирается. Сам сказал.

– Я предпочел бы получить письмо от тебя.

Вновь столь же серьезный кивок.

– Ладно, вот только домой вернусь.

– Уверен, Фава постарается отговорить тебя.

– А я ей не скажу.

На время умолкнув, Мора вздохнула и вдруг с внезапной горячностью выпалила:

– Ее же сожгут, если прознают!..

– В таком случае оставаться у вас с ее стороны весьма неразумно, – как можно бесстрастнее заметил я.

– Папке расскажешь? Он ее сам, своими руками сожжет. Ненавидит их люто.

– Как и большинство людей. Быть может, и расскажу, а может, и нет. Но, разумеется, не стану, пока не сочту сие совершенно необходимым.

В глазах Моры, под полукружьями густых темных бровей, отразилась растерянность.

– Ты разве не ненавидишь их тоже?

– Нет, – отвечал я. – Видишь ли, Мора, я побывал на Зеленом и вернулся оттуда. Знаю, в подобное трудно поверить, но это святая истина. Побывал.

– Шелк… Хор-роший! – счел нужным прийти мне на помощь Орев.

Однако Мора не удостоила его даже взгляда.

– Говорят, ингуми убивают всех, кто туда ни отправится.

– Знаю, слыхал. Но это неправда. Ты ее об этом не спрашивала?

– Мы об этом не разговариваем, – пояснила Мора, понизив голос до шепота.

– Вовсе не разговариваете о ее истинной природе?

Мора, стараясь не глядеть мне в глаза, отрицательно качнула головой.

– Откуда же ты все знаешь?

– Догадалась.

– Видела ли ты ее хоть раз не… не в виде Фавы?

– Нет, – все так же, шепотом, ответила Мора, но тут же изрядно повысила голос: – Не видела и не хочу. Не хочу.

– Не думай, Мора, я ни в чем тебя не виню. Мало этого, один ингум был мне сыном. Способна ли ты в такое поверить?

– Нет, – повторила Мора.

– Однако ж это тоже чистая правда. В случае с Фавой ты долгое время даже не подозревала, кто она такова, а после, должно быть, еще дольше колебалась да сомневалась. Со мной получилось не так. Мне всерьез угрожала неминуемая гибель, а он помог мне и показался в настоящем, в собственном виде… а я перепугался настолько, что даже не счел это странным.

– Вот и я тоже в беде была.

– Знаю, и по сей причине – одной из многих – не желаю Фаве сожжения.

– С трудом представляю себе, чтоб ты чего-нибудь испугался. Чего угодно. Тебе правда было страшно?

Я мысленно вернулся в приснопамятную яму. Казалось, с тех пор миновали бессчетные годы.

– Пожалуй, к тому времени я уже смирился со смертью. Утратил все… почти все надежды, однако испуган был крайне.

– По-твоему выходит, мне нужно спровадить ее из дому.

Я кивнул.

– Но тот же помог тебе…

Я кивнул вновь.

– И в тот раз, и не только. Видишь ли, после этого он остался со мной. С нами. Другие принимали его за мальчишку примерно твоих, Мора, лет. А я видел ингума. Такова была часть нашего уговора – что он не станет обманывать меня, как обманывал остальных. Когда мы с родным моим сыном поднялись на борт посадочной шлюпки, которая повезла нас к Зеленому, он тоже отправился с нами. В то время я ненавидел его той же ненавистью, какой проникся к нему еще на борту моего шлюпа. Понимаешь, храбрые люди насмехаются над тем, чего боятся, вот и он насмехался надо мной.

– Она меня не боится.

– А зря. Зря. Согласно твоим же словам, стоит тебе рассказать обо всем отцу, он велит сжечь ее заживо.

– Он ее тогда сам сожжет, только она знает: я не проболтаюсь. А откуда обо всем узнал ты?

– Прежде всего, из рассказанной ею истории. В ней, понимаешь ли, имелось второе дно, множество оставшегося недосказанным. Твой отец – быть может, сам того не сознавая – почувствовал это не хуже меня. Помнишь, как он опешил из-за того, что мальчуган в ее истории не вернулся к родным?

Мора кивнула.

– Нас исподволь подводили к уверенности, будто он побоялся, как бы мать, в отчаянии задумавшая погубить его, не попробовала погубить его снова. Однако на правду это не походило нисколько, отчего твой отец, как и я, отверг эту мысль без раздумий. Суди сама: мальчишка настолько мал, что не знает собственного имени. О намерениях матери такой малыш мог иметь разве что самое смутное представление и начисто позабыл бы о случившемся спустя день-другой. Затем Фава намекнула, что он убегал от Прежних, а те раз за разом излавливали его снова. Столь явная нелепость, как зачастую случается с нелепыми объяснениями, сделала истинное объяснение очевидным.

Мора кивнула снова.

– Каково же истинное объяснение, Мора? Я тебе этого не скажу. Скажи мне сама, каково оно?

По мясистым, округлым девичьим щекам потекли слезы.

– По-моему, этого вовсе не было.

– Девочка… плакать, – пробормотал Орев.

– По-моему, Фава все это выдумала!

Какое-то время мы помолчали.

– У тебя острый ум, Мора, – наконец сказал я, – а имеющему острый ум порой мучительно трудно его сдерживать.

Тут Мора зарыдала навзрыд