к вам близко. Разве сейчас она не заботится, чтоб вы так и оставались вдвоем? Не знать этого ты просто не можешь: история, рассказанная тобой вчера вечером, подтверждает мою правоту.

Глядя вслед уходящей Море, я вдруг понял, что вижу перед собою женщину, еще не знающую о собственной женственности либо не успевшую с нею свыкнуться, ибо срок ее женственности исчисляется отнюдь не годами – самое большее, месяцами, а то и неделями, а то и вовсе считаными днями.

* * *

Во время нашего пребывания на Зеленом, отыскивая у реки подаренный мне меч с огоньком, я блуждал взад-вперед вдоль берегов едва ли не целый день. Нашел и увидел множество самых разных вещей, но ни одна из них не произвела на меня особого впечатления. Я искал огонек, искал меч, а так как все эти прочие вещи не являлись ни тем ни другим, просто не уделял им внимания. И вот сегодня они мне отомстили, заставив проснуться в холодном поту. Утершись приготовленным для меня матерью Инклито полотенцем, я запалил свечу и распахнул дверь. Не помешало бы сейчас чье-нибудь общество… однако Орев где-то летает, осматривает окрестности, а все остальные, кажется, спят, но если кто-то из них вдруг на ногах, авось заглянет поговорить. Таких, с кем я не побеседовал бы охотно, в доме попросту нет. Даже со стряпухой – и с той бы поговорил, хотя, пожалуй, предпочел бы всем прочим ту мрачноватую горничную. Зовут ее Тордой, но… наверное, на появление Торды рассчитывать все же не стоит.

Ну а пока что я напишу о том, что видел и что мне пригрезилось… хотя сия фраза, похоже, свелась к повторению одного и того же дважды. Суть в следующем: описывая все это, я постараюсь призвать увиденное к порядку, подчинить трезвому разуму. Надеюсь, получится.

Начну с самого очевидного – с трупов. Пока я искал потерянное, тела умерших несло мимо неторопливым течением постоянно, в основном по одному, но порой и по два, и по три. О первом, обнаруженном в воде с самого начала, когда Сосед еще шел рядом, я уже писал. Описывать все то же самое в отношении прочих бессмысленно. Затор я расчистил настолько, что вода в реке заметно поднялась, а вода из клоаки, продолжая размывать проделанное мною отверстие, понесла наружу умерших (мужчин, женщин, детей), словно песчинки, подхваченные любым, самым слабым течением. Некоторые плыли, перевернувшись навзничь и слепо таращась в небо, но другие, к немалой моей радости, покачивались на воде лицами книзу.

Нет, ничего особенного не случилось, просто я надолго задумался, пытаясь припомнить кое-что, услышанное от патеры Щуки, читавшего вслух Хресмологическое Писание многие-многие годы тому назад. В том смысле, что люди, помещенные Пасом в наш круговорот, Круговорот Длинного Солнца, множились, пока не сравнялись числом с песчинками. Знаю, экземпляр Писания имеется у патеры Реморы. Патера Ремора, вероятнее всего, помнит эту цитату наизусть – пожалуй, его даже просить отыскать ее не пришлось бы… но как же горько, наверное, стараться прожить по книге, написанной для других времен и другого круговорота! Боги, которым он молится и приносит дары, так далеки…

И все же он – один из лучших, из немногих добрых людей во всем Новом Вироне. Хотя тут куда уместнее будет сказать «один из немногих оставшихся добрых людей». В самом деле, кто из нас со временем сделался хуже – мы, утратившие веру в его книгу, или он, сохраняющий твердость веры, не дожидаясь ни похвалы, ни наград? Мы. Вне всяких сомнений, мы. Быть добрым, порядочным безо всякой причины куда лучше, чем злым в силу сотни самых веских причин.

Вправду ли Всевеликий Пас мог предвидеть, что все это произойдет, вдохновляя одного из хресмодов начертать те несколько слов насчет песчинок? Вправду ли мог предречь загодя и затор в клоаке на Зеленом, и тела мертвых, вынесенные на волю едва не погубившим меня потоком? Во сне, привидевшемся мне нынче ночью, плавучие трупы махали мне руками, манили к себе, говорили все то же самое, что говорили при жизни, призывали меня купить мерку гвоздей, пару сапог, либо дешевое платье, либо пирог с мясом, благословляли во имя всевозможных богов, желали доброго утра, доброго дня… Вскоре мне сделалось ясно: умершие неспособны понять, что умерли, ведь осознать факт смерти под силу только живым, посему все эти мертвые и ведут себя в посмертии как в жизни. Еще я проникся уверенностью, что сам тоже мертв, только не осознаю этого, и именно потому – только потому – могу слышать умерших, могу видеть, как они движутся и говорят…

Однако позволь мне отвлечься от сновидений на пару-другую строк. Я много, много гадал насчет действий Соседа, освободившего меня, одарившего мечом (и, несомненно, чудесным огоньком) и давшего мне поручение. Зачем ему требовалось отворить сточную клоаку под Градом Ингуми? Что побудило поручить сие дело именно мне, а не кому-то другому? Отчего он не сделал этого сам?

И самое главное, отчего не позволил мне взять с собой Жилу?

Уверен, этот последний вопрос проще всех остальных. К определенному выводу я пришел еще до наступления ночи и с тех пор мнения не изменил. Ему хотелось, чтоб я, вернувшись в Град Ингуми, освободил всех, угодивших в неволю вместе со мной. Отпусти он со мною и Жилу, вдвоем мы с куда меньшей вероятностью решили бы вернуться за оставшимися, и более того, вернувшись, разделили бы их признательность поровну, а освободив пленников в одиночку, я становился единоличным их вожаком.

Возглавлять освобожденных мне не хотелось совсем, а во второй раз рисковать жизнью, возвращаясь в Град Ингуми, не хотелось еще сильнее. Посему я твердо и, как полагал, бесповоротно решил не возвращаться туда, не поддаваться на этакие подначки. Не переносит меня Жила уж сколько лет – вот и ладно, вот и прекрасно, и пусть освобождается сам, а не сумеет, так сдохнет. Что же до остальных, прилетевших с нами сюда на шлюпке Он-Держать-Огонь, меня их судьбы (за исключением Крайта, а Крайту ничто не грозило) не волновали ничуточки. Поразмыслив, я счел самым разумным бросить поиски с наступлением ночи и идти вниз по реке, пока усталость не свалит с ног, лишь бы уйти от Града Ингуми как можно дальше.

Между тем небо, на Зеленом почти всегда темное, потемнело сильнее прежнего, и сонное, ленивое безмолвие реки в окружении джунглей все чаще и чаще тревожил всевозможный шум. Отовсюду вокруг доносился плеск, фырканье зверей, пробудившихся от дневного сна и выходящих к