воинской науки, снарядов не жалеют.

Всё, что мы можем – вжаться к земле в бессильной злости и надеяться, что именно сюда не прилетит, а если и прилетит, то либо не взорвётся, либо не зацепит осколком. Короче, как в сказке.

А оно как в жизни: прилетает и взрывается, засыпая нас землёй.

Лежу животом на холодной и сырой земле. Наполовину оглохший, в рот, нос, уши и все отверстия насыпалась земля. Страх куда-то ушёл, остались только терпение и надежда.

Опытный солдат всегда знает, откуда к нему прилетит, и всегда отличает звуки «входящих» и «исходящих». Внезапно для себя начинаю замечать, что японский обстрел как будто слабеет, становится всё менее уверенным…

Твою ж дивизию! Наши! Это наши начали в контрабатарейку и, сдаётся мне, весьма удачно.

Подымаю голову, вслушиваюсь.

Так и есть! Слышны взрывы, но уже там, у японцев.

Как только многочисленные «бахи» смолкают, наступает тишина. Она звучит для нас сладостной музыкой.

Бойцы подымаются, стряхивают с себя землю.

Неподалёку лежит Кошелев, зову его, трогаю рукой.

Он не встаёт.

– Поручик, что с вами? Вы живы?

Не сразу замечаю, что у него нет руки, из раны хлещет кровь, а ещё всё его тело буквально изрешечено осколками от фугасов с шимозой.

Фуражки на мне нет, где она – понятия не имею, поэтому не могу ничего снять с головы. Просто стою над его телом и читаю про себя «Отче наш».

– Отвоевался наш соколик, – произносит кто-то возле меня и часто крестится.

Это один из пехотинцев Кошелева, возрастной уже, невысокого роста, в шинели, как говорится, «на вырост». Как он только сам себе на полы не наступает?

Подходит Скоропадский, его лицо в крови.

– Вы ранены?

– Что? – Он спохватывается. – Говорите громче, я ничего не слышу?

– Говорю, вы ранены? – почти кричу я.

Он слабо улыбается.

– Меня контузило. Ничего не слышу.

– Надо показать вас нашему врачу.

Соня уже тут как тут. Вместе с преданным как собака Скоробутом занимается ранеными.

Привлекаю её внимание, показываю на офицера. Она кивает.

Скоропадский протестует:

– Пусть сначала займётся настоящими ранеными. Я же сказал – у меня пустяк, лёгкая контузия.

Закончив перевязку одного из бойцов, Соня подходит к Скоропадскому. Тот слабо улыбается.

– Н-не надо!

Но берегиня его не слушает.

Я же иду вдоль окопа, оценивая масштаб катастрофы. То и дело натыкаюсь на мёртвые тела. Их много, очень много. И каждая такая встреча как ножом в сердце.

Ни один офицер не в силах равнодушно смотреть на гибель своих подчинённых. Тем более русский офицер.

Вижу задумчиво сидящего на корточках Гиляровского, к его губе словно приклеилась папироска. Он монотонно чиркает кресалом зажигалки, но огня как не было, так нет.

– Владимир Алексеевич, как вы?

Дядя Гиляй вскидывает голову.

– Ещё не могу точно сказать, Николай Михалыч. Кажется, жив. И вроде бы цел…

– Для вас тут слишком опасно. Давайте я распоряжусь, чтобы вас отправили в штаб!

Его глаза недовольно сверкают.

– Простите, господин ротмистр, но – нет! Я остаюсь с вами и до конца!

– Уверены?

– Разве я давал повод усомниться в моих словах.

Ответить мне не даёт всё тот же Скоробут.

– Что тебе, Кузьма?

– Тут это… – Он подозрительно мнётся.

– Ну?! Говори!

– За вами пришли… Собираются арестовать.

Глава 7

– Ну, веди, поглядим, кто собирается.

Скоробут ведёт меня извилистым окопом.

– Николай Михалыч, погодите! Я с вами. – Нас нагоняет Гиляровский, быстро докуривая на ходу свою папироску и отбрасывая в сторону щелчком окурок.

– Не имею возможности возражать, драгоценнейший Владимир Алексеевич. Думаете, поможет?

– Завидую вашему самообладанию, господин ротмистр. Вас собираются брать под арест, а вы иронизируете.

– Это не ирония, это сарказм.

Чёрт! Где мой мозг? Резко останавливаюсь, так что Гиляровский чуть не налетает на меня.

– Владимир Алексеевич, найдите старшего офицера, передайте мой приказ – личному составу, оставшемуся на ногах, собрать оружие, максимально пополнить боекомплект и быть готовым к отражению возможной атаки. И пусть озаботится покормить людей.

– Полагаете, враг способен на новую атаку?

– Лучше перебдеть, чем недобдеть.

– Сделаю в лучшем виде. Николай Михайлович, не переживайте. Всё будет хорошо.

Гиляровский разворачивается назад, а мы со Скоробутом продолжаем наш путь по траншее.

– Вот, вашбродь… – Кузьма кивком указывает на поручика в белом кителе, белой фуражке, с саблей на серебряной портупее, с бравым и независимым видом, подкручивающего тонкий светлый ус.

Рядом с офицером переминаются с ноги на ногу двое рядовых средних лет с винтовками с примкнутыми штыками.

Вот оно значит как… До последнего момента была надежда, что арест объявят лишь на словах.

– Ротмистр Гордеев, – коротким движением кидаю ладонь к обрезу фуражки, отдавая честь.

Поручик смотрит на мой измождённый после ночного боя вид, выпачканный грязью и кровью мундир. Уважительно козыряет в ответ.

– Поручик Фрейзен. Послан… препроводить вас, господин ротмистр, в штаб командующему… для дачи объяснений.

– Каких именно, если не секрет?

– Нарушение приказа командующего об отступлении.

– Я его не получал. – Делаю максимально честные глаза.

Фрейзен удивленно смотрит на меня.

– К вам был послан поручик Федотов, с пакетом.

– Он вернулся к Куропаткину и доложил о передаче приказа?

– Нет.

С одной стороны, чувствую облегчение, с другой – тревогу. Федотов должен был передать наместнику Алексееву рапорт, оправдывающий мои действия.

Подтягиваются и окружают нас вооруженные бойцы: Будённый с перевязанной головой, братья Лукашины, Савельич, Цирус. Настроение у всех боевое. Неужели решили не отдавать меня на расправу Куропаткину?

– Господин поручик, – рука Цируса на расстёгнутой кобуре револьвера, – потрудитесь объяснить, что вы собираетесь делать с нашим командиром, ротмистром Гордеевым?

– Фёдор Фёдорыч, не кипятитесь. Поручик Фрейзен всего лишь должен сопроводить меня на вызов к командующему в штаб. Вы остаётесь за меня.

– Так точно. Господин Гиляровский передал ваш приказ, но…

– Но прошёл слух о моём «аресте», и вы все решили лично вмешаться. Благодарю вас, друзья, однако сейчас лучше озаботиться дальнейшей обороной наших позиций.

Подчинённые расслабляются. Фрейзен бросает на меня благодарный взгляд. Ему только противостояния с моими обозлёнными бойцами не хватало.

– Поручик, – тихо спрашиваю Фрейзена, – мне следует сдать оружие?

– Увольте, господин ротмистр, это излишне, – шепчет он, не сводя глаз с моих орлов.

– Японцы, вашбродь! – заполошно орёт на бегу какой-то солдатик.

Все как по команде смотрят на него.

– Рядовой Лапшин, господин ротмистр, – солдатик еле переводит дух, вытягиваясь по стойке смирно перед нами, – велено передать: японец снова в наступ пошел.

– Кем велено?

– Господином есаулом Скоропадским.

Поворачиваюсь к Фрейзену.

– Поручик, ввиду неприятельской атаки, вынужден попросить у вас отсрочки до её отражения. Можете обождать в тылу, пока мы тут закончим.

Лицо Фрейзена покрывается багровыми пятнами.