class="p1">– Господин ротмистр, ни мои предки, ни я не привыкли праздновать труса перед врагом, когда другие сражаются. Прошу считать меня в вашем распоряжении.

– Тогда на позиции, поручик. Как вас по батюшке?

– Николай Карлович.

– О, так мы тезки!

Поручик улыбается.

Бегом спешим к траншеям. Солдатики, спутники поручика, топают сапогами у нас за спиной.

– Как у вас с патронами?

– По паре запасных обойм.

– Негусто. Ничего, поделимся. И снимите фуражку, перед тем как высунуться из окопа. Лучшей мишени, чем белое, – не придумать. А среди японцев полно отменных стрелков.

В окопах суета. Уцелевшие бойцы занимают места, всматриваясь в движение противника по полю перед нашими позициями.

Прошу у Цируса бинокль. Навожу и подкручиваю окуляры.

Противник наступает силами до роты примерно и без артиллерийской поддержки. Какая-то сборная солянка. Помимо гвардейцев Хасэгава Есимичи, в рядах наступающих на наши позиции – какие-то явные тыловики, даже легкораненые.

– Господа, перед нами явный жест отчаяния – противник выгреб до дна возможные резервы. Отсутствие артподготовки говорит, что и со снарядами у них в артиллерии сейчас просто швах.

– Это, конечно, утешает, – почти кричит Скоропадский – у него после контузии еще туго со слухом, – но и нас тут человек шестьдесят.

– При обороне потери наступающих в три раза больше, чем у обороняющихся.

– Это кто сказал? Мольтке Старший или Наполеон? – интересуется Фрейзен.

– Это говорит опыт боевых действий современной войны, Николай Карлыч, – если честно, не помню, кто вывел эту прекрасную формулу, бывшую в ходу в моём мире в моё время.

– При условии, что обороняющимся хватит боеприпасов, – влезает в разговор Цирус.

– Нам хватит на плотный огонь, поручик? – интересуюсь у своего зама.

– Где-то на четверть часа, – признается Фёдор.

– Кузьма, санинструктора ко мне и Гиляровского. Быстро!

Скоробут, козырнув, исчезает, как и не было.

– Фёдор Фёдорыч, у нас сигнальные ракеты ещё остались?

– Так точно, господин ротмистр. Пара зеленых найдётся.

Снова приникаю к биноклю. Противник наступает, блестя примкнутыми штыками на солнце, ровными рядами. Чуть ли не строевым шагом. Судя по долетающим до нас звукам, даже под дивизионный оркестр. Так и есть – в задних рядах японцев – военные музыканты.

Тоже мне изобретатели психической атаки… Хотя, конечно, впечатляет. Но тоже говорит, скорее, о том, что с боеприпасами у Есимиче негусто.

– Господин ротмистр, по вашему приказанию прибыли, – а вот и Соня с дядей Гиляем.

Поворачиваюсь к ним.

– Софья Александровна, вам следует доставить командиру нашего полка следующее… – В кратких, но емких выражениях описываю ситуацию:

– У врага полное истощение сил и резервов, а также боеприпасов. Идёт в атаку силами до полутора батальонов. Принимаем бой. Резервов за ним нет или ещё не подтянулись. Своевременная помощь позволит нам не только удержаться на занятых позициях, но и развернуть дальнейшее наступление на противника.

Соня внимательно слушает каждое моё слово.

– Всё запомнили?

Она кивает.

– Тогда исполнять немедленно!

– Но как же раненые, господин ротмистр? – растерянно спрашивает Соня.

Делаю свирепое лицо. Надеюсь, не перебарщиваю.

– Это приказ. Мне кроме вас некого отправить с донесением. И не медлите. Враг уже близко. Бегом! – рявкаю на бедную девушку зверским командирским голосом.

Соня обиженно всхлипывает, но всё же исполняет приказ.

– Владимир Васильевич, теперь вы. Отправляйтесь к артиллеристам. Как только они увидят над этими окопами две зелёные ракеты, пусть немедленно накрывают их артиллерийским огнём.

– А как же вы? – вздрагивает он.

Успокаиваю легендарного журналиста:

– А нас здесь уже не будет. Выполняйте.

– Слушаюсь!

Глядя вслед бегущему вслед за Соней Гиляровскому, успеваю подумать, что хотя бы этих двоих я спас от верной смерти.

Теперь, к бою!

Враг уже в пределах досягаемости ружейного и пулеметного огня. Продолжает наступление стройными рядами под развернутыми знамёнами без единого выстрела под бравурную музыку.

– Как на параде идут, рисоеды, – Фрейзен, прищурившись, всматривается в наступающих японцев. – Что делать будем, господин ротмистр?

– Воевать, поручик.

И уже громко, для всех:

– Огонь! Беглый!

Сухая винтовочная трескотня мне ответом.

Бьют пулеметы. Падают убитые, но враг продолжает идти, перестраивая и смыкая цепи на месте погибших.

Жуткое зрелище. Ещё и оркестр с музыкой. Что ж, самурай мёртв, даже если ещё пока жив. Только он не догадывается об этом. Пока…

Приникаю к прицелу и как в тире расстреливаю всю обойму. Приближающиеся фигурки падают. Некоторые встают и снова идут.

Перезаряжаю винтовку. Фрейзен смотрит на меня безумными глазами.

– Они что, совсем смерти не боятся?

– Это особая философия, тёзка. Только сейчас она же и работает против них.

– Простите, но как?

– А вот так. Не мишени, а одно загляденье. Выбирай любую…

Японцы всё ближе. Вместе с бравурными звуками теперь долетают сквозь треск пальбы и слова песни, которой самураи бодро себя подгоняют в свою атаку.

Митти ва роппяку хатидзи: ри

Нагато но ура о фунадэ ситэ

Хая футтосэ о фурусато но

Яма о харука ни нагамурабэ!..[5]

– Хорошо поют, – усмехается Фрейзен.

После моих слов к нему вернулось душевное равновесие.

Японцы падают под нашими пулями, но продолжают идти вперёд.

Слева замолкает пулемёт. Либо перегрелся, либо кончились патроны у Жалдырина.

Пулемёт Будённого справа выдает короткие по несколько патронов очереди. У всех боеприпасы на исходе.

А японцы, хоть и изрядно поредевшие, ещё не сделали ни одного выстрела. И по-прежнему сохраняют численное преимущество.

Неожиданно один из рядовых, прибывших за мной с Фрейзеном, отбрасывает винтовку в сторону и с диким испуганным воем выскакивает из окопа и бежит в тыл.

Фрейзен со злостью смотрит на удаляющуюся фигуру.

– Вот каналья…

– Бросьте, поручик, не судите строго, тут любой струхнёт до мокрых штанов, – остужаю порыв его злобы я.

– И вы? – недоверчиво округляет глаза он.

– И я. Что я, не человек, что ли?

– Даже не знаю, что вам и сказать…

Выстрел. Сухо щёлкает боёк револьвера – барабан пуст.

Торопливо перезаряжаюсь. Дрожащими пальцами засовываю латунные цилиндрики в воняющие кислым сгоревшим порохом каморы барабана.

Целюсь. В прорези прицела уже близкая фигура какого-то японского лейтенанта чуть впереди шеренги своих солдат с примкнутыми жалами штыков.

Выстрел.

Лейтенант заваливается вбок. Но его шеренга не сбивается с темпа. Разинутые рты выталкивают из себя бодрое:

Сора но кумора мо ке: харэта

Хитокава такаки Фудзи но яма

Минэ но сираюки киюру то мо

Тэгара о татэси масура но

Хомарэ ва нагаку цукидзаран![6]

Делаю ещё шесть выстрелов. Всё, наган бесполезен.

Но есть брошенная сбежавшим рядовым винтовка. Хватаю её, передёргиваю затвор, патрон в патроннике, палец на спусковом крючке.

Ловлю в прицел очередного японца. Бац!

Японец как ни в чем не бывало прёт на нас. Целюсь ещё раз. Бац… Снова мажу.

– Поручик, у вашего бойца что,