совсем не обязательно знать, какие кошки скребут сейчас у меня на душе.

– Ты меня обманываешь, Коля! – тоном учительницы произносит берегиня. – Я же вижу: с тобой что-то не так! Неприятные воспоминания? Я права?

– Я в п-п-полном п-порядке!

– Не надо, – просит она.

На её лице печаль.

– Знаешь, иногда мне кажется, что ты – совсем не тот Коля, которого я знала с детства. Ты словно другой человек!

– В-война…

– Конечно, война меняет людей. Но ты изменился до неузнаваемости! – Она вытирает мои губы мокрым полотенцем, снова целует и опять, увы, в щёку. – Тебе надо поспать.

Я не спорю, послушно поворачиваюсь на правый бок и закрываю глаза.

Доктор говорит, что завтра у меня будет много гостей. Кто-то из них обязательно скажет, что с моим эскадроном.

Режим в госпитале соблюдается безукоризненно. После завтрака меня будят, чтобы поставить пару уколов. Замечаю, что колет меня в мягкое место не медсестра, а Соня – девушка словно прописалась в больничке. Дальше сон, обед, опять сон, полдник, посещение Сергея Ивановича, ужин и сон, но уже до утра.

Несмотря на однообразность и скучность, время пролетает незаметно.

На следующий день я чувствую, что мне намного лучше: ещё не бодрый огурчик, но уже вполне себе корнишон.

А вот и обещанные гости.

– Николай Михалыч! – Николов садится на некрашеный грубый табурет. – Рад видеть вас в добром здравии!

На широкие плечи контрразведчика накинут свежий белый халат.

– З-з-з…

– Не напрягайтесь! – успокаивает он. – Я в курсе о вашей маленькой проблеме. Ничего страшного, тем более говорить в основном буду я.

Благодарно опускаю подбородок. Люблю понятливых людей.

Контрразведчик кладёт на прикроватную тумбочку небольшой свёрток.

– Это вам гостинцы… От меня и не только.

– С-спасибо!

Он усмехается.

Я внимательно смотрю на него, ожидая вестей.

– Итак, начнём с главного. Вас наверняка интересует, кому в итоге досталась позиция, так удачно захваченная вашим отрядом.

Киваю. Ещё бы меня это не интересовало! По сути я поставил всё на тот прорыв и пошёл ва-банк.

– У меня хорошие новости: позиция осталась за нами. Наша артиллерия удачно накрыла японцев, они не выдержали и побежали… Маленькая, но такая важная для нас победа на этом участке фронта! Тем более в последние дни викторий у нас, скажу откровенно, было немного, – довольно произносит он.

Облегчённо выдыхаю. Значит, всё было не зря!

– Правда, не все сразу оценили этот результат по достоинству, – продолжает Николов.

В ответ на мой недоуменный взгляд он поясняет:

– Начнём с того, что Куропатки просто возжелал отдать вас под суд, но сначала его остановило ваше ранение. Потом вступился наместник Алексеев. Адмирал горой встал за вас. Ну и скажу по секрету: у вас, Николай Михайлович, нашлось много других защитников: Ванновский, комбриг и комполка. Ну и ваш покорный слуга, – лукаво подмигивает он.

Благодарно киваю в ответ, в горле слегка першит от избытка чувств. Как это здорово, когда в тебя верят!

– Так что выхода у Куропаткина не было. В итоге он сменил гнев на милость. Теперь вы официально герой, господин ротмистр. Приоткрою вам маленький секрет: ваш подвиг оценили по достоинству, вас ждёт высокая награда!

Он словно читает мои мысли:

– Конечно-конечно! Вы служите не ради чинов и наград, но согласитесь – любой поступок, тем более – поступок героический, не должен остаться незамеченным. И это будет лишь маленькая толика справедливости в отношении вас и ваших людей…

– М-м-мои л-лю-д-ди…

Николов на секунду замирает.

– Ваш лечащий врач прочитал мне целую лекцию перед тем, как разрешил навестить. Мне категорически не советовали касаться этой темы, но… Я уверен: вы обязаны знать.

– Г-говорите! – умоляюще произношу я.

– Вашего эскадрона больше нет, – решается Николов. – Нет, его не расформировали… Он погиб! Погиб, героически сражаясь с японцами. Большинство солдат и офицеров пали на поле брани. Немногочисленные выжившие лежат сейчас вместе с вами в госпитале. Нет ни одного, кого бы не зацепило пулей или осколком, причём не по одному разу.

Меня с ног до головы охватывает ледяным холодом, в глазах мутнеет. Нет ничего хуже для офицера, чем потерять своих людей, тем более сразу почти всех. И это страшная, непереносимая мука.

Рука тянется к воротнику исподней рубахи, начинает его терзать. Я покрываюсь потом, не могу дышать. Это не паническая атака, что-то другое, я знаю, но мне откровенно хреново.

– Д-душно!

– Я открою! – Николов встаёт и открывает окно.

Вместе с ним в палату врывается дыхание ветра. Мне становится чуточку легче.

Отпускаю воротник. Медленно и сосредоточенно дышу, отгоняя тоску прочь.

– Простите, что принёс вам недобрые вести, – вздыхает контрразведчик.

Он старается не смотреть мне в глаза.

– Вашей вины в этом нет! – неожиданно чисто и без запинки говорю я.

Куда только делось проклятое заикание! Неужели избавился?

Оно как будто услышало меня и тут же вернулось, когда я попытался объясниться:

– Эт-т-то пр-пр-прок-клятая в-война!

Контрразведчик понимающе вздыхает.

– Война… Будь она неладна! Но вы ведь не собираетесь сдаваться, Николай Михайлович?! – Николов окидывает меня испытующим взглядом.

– Я р-р-руский оф-ф-фицер! Р-руские н-н-не сдаются!

– Именно это я и хотел от вас услышать, ротмистр, – уважительно произносит контрразведчик. – Да, прежний состав вашего эскадрона погиб, вечная память героям! Но начальство приняло решение признать эксперимент удачным и продолжить его. Так что всё только начинается, Николай Михайлович. Поскорее идите на поправку и набирайте новых людей. С самого верха поступило распоряжение оказывать вам всяческое содействие.

Он вскидывает руку вверх:

– Мы ещё повоюем!

– П-повоюем! – соглашаюсь я.

Покоя мне не будет, пока не отомщу за всех и за каждого. Если б только дали добро, умчался бы прямо сейчас на фронт. И плевать, что башка гудит, как чугунный колокол.

– Мне пора! – Николов пожимает мне руку и направляется к выходу.

Господи, как я ему завидую, когда он покидает палату. Как бы я хотел оказаться сейчас на его месте, бить японца и мстить за ребят! Моих ребят, пусть некоторые из них годились мне в отцы.

Второй гость просачивается в палату сразу после полуденного сна. У него крупная седая голова, мясистый, изъеденный оспинками нос, бородка клинышком, серые глаза смотрят на мир сквозь толстые стёкла пенсе. На вид ему слегка за сорок, на нём приличный тёмный костюм-тройка, сорочка и тщательно подобранный галстук.

Он втягивает ноздрями пропахший карболкой воздух, недовольно морщится, но, завидев меня, улыбается.

– Господин Гордеев?

– С-с к-к-кем имею ч-честь?

Вместо ответа он протягивает мне визитку. Если верить тому, что в ней написано, меня посетил журналист – некто Яков Семёнович Соколово-Струнин.

В руке у посетителя появляются блокнот и карандашик.

Возвращаю визитку.

– К-ка-акое изд-дание пр-представляете?

– Я сотрудничаю сразу с несколькими газетами и журналами, –