Даша ретируется, не спуская с Дяди Гиляя восторженных глаз. Крепко, видать, закружил берегине голову.

Делаю пару глотков ароматного сладкого чая. Гиляровский смотрит на меня внимательно.

– А ведь вы мне, Николай Михалыч, жизнь спасли, отправив с Софьей Александровной в тыл.

Собственно, так и задумывалось.

– Влад-димир Ал-лексеевич, мы – л-люди военные, к с-смерти при-ивычные, а вы всё же ч-человек ш-штатский. – И тут же исправляюсь, вспомнив о военном прошлом Гиляровского: – В н-нынешнем с-статусе.

– Даже не знаю, спасибо вам говорить или обидеться… Впрочем, это дела прошлые. Вы меня просто видеть хотели или какой интерес конкретный имеете?

Гиляровский проницателен. Этакий русский Шерлок Холмс.

– В-видеть вас м-мне в-всегда удовольст-твие. С-слыхали ли вы о нашем с Соколово-Струниным инциденте?

Гиляровский хмыкает.

– Зря вы его так, Николай Михалыч.

– Э-это в в-вас ж-журналистская со-солидарность г-говорит?

Несколько мгновений Гиляровский думает, видимо, формулирует, как ему доступно втолковать свою мысль.

– Несколько лет назад, почти в самом начале нынешнего царствования, правительство решило аннулировать некоторые университетские права и свободы, узаконенные ещё позапрошлым царствованием. Слыхали про это?

Не слыхал, но делаю этакий жест Гиляровскому, мол, кто же не знает, продолжайте.

– Студенты, дело молодое, горячее, взбеленились. Манифестации, красные флаги, прокламации, обструкция реакционной профессуре. Всё, как молодежь любит. Правительство закусило удила. Министром народного просвещения тогда был Боголепов Николай Палыч. Лембой[15] – из той самой «реакционной профессуры», дважды, замечу, ректор Московского императорского университета. Вот он и отдал приказ: во-первых, вернуть в учебные заведения телесные наказания, а, во-вторых, непокорных студентов забривать в солдаты. Что тут началось! – Гиляровский взволнованно качает головой. – Студентов хватали прямо на лекциях – и в строй, а у вашего брата, офицерского, чуть что не так – сразу в зубы. Это сейчас ещё и полегче стало!

– У-у м-меня т-такое не в з-заводе! – вскидываюсь с обидой я.

– Не о вас речь, Николай Михалыч, но офицерство наше в общей массе… – Гиляровский досадливо машет рукой. – Так вот, на почве рукоприкладства несколько студентов покончили с собой. Кто в петлю намылился, а пара человек облили себя керосином в знак протеста и подожглись. Претерпели смерть мученическую, аки старообрядцы в дни гонений.

Ничего себе тут кипели страсти… Как всегда: то, о чём нам врала советская пропаганда, оказалось правдой.

– И ч-чем же в-всё ус-спокоилось?

– Правительство отменило приказ. Забритых вернули в университеты. Но студенты Боголепову этого не простили. Четыре года назад один из «забритых» пришел в приемную министра и выпустил в него цельный барабан серебряных пуль. Студента в каторгу, хотя треть присяжных хотела его оправдать. Но с каторги он сбежал за границу.

– А при чем тут Соколово-Струнин? – не понимаю я.

– Так это Яков и был! Тот студент, что министра застрелил.

– Министр, конечно, самодур, но стрелять во власть…

– Николай Михалыч, у нас в России и в царей бомбы кидали, не то что в министров.

Да уж, и как я мог забыть про народовольцев и прочих эсеров. Бомба и револьвер – тот еще аргумент в споре с властями. О чём и не преминул, заикаясь, сообщить своему собеседнику.

Гиляровский вздыхает.

– А если власть другого аргумента не понимает?

– Д-дикость к-акая-то.

– Так и страна у нас дикая. Случилось мне как-то ехать от Москвы до Вятки, так я наслушался, о чём ямщики рассказывали, чтобы дорогу скоротать. Да и в Сибири потом видел тому примеров достаточно.

Гиляровский делает несколько глотков чая, чтобы промочить горло, и возвращается к рассказу.

– Есть среди крестьян обыкновение женить сыновей как можно раньше, чтобы заполучить в дом помощницу по хозяйству. Вот двенадцатилетнего сопляка и женят на восемнадцатилетней молодухе.

– И ч-что он в д-двенадцать лет м-может? Он же м-мальчишка ещё.

– А ежели свёкр оказывается вдовец, так бывает, что он и живёт с молодой снохой в полном грехе. Либо она сама, не получая от малолетки никакого удовлетворения, пускается во все тяжкие. В объятия того, кто первым ей приглянулся. И муж, придя в возраст, не торопится блюсти супружескую верность. Проезжал я несколько таких деревень за Уралом.

– Д-да уж… – читывал я в юношестве «Путешествие из Петербурга в Москву», там тоже всякий крестьянский разврат описывался, но чтобы вот так… в нынешнее время.

– А то ещё слыхали про «вечорки»?

– Н-нет. Что это?

– В длинные зимние вечера крестьянские девки и молодые бабы соберутся в избе у какой вдовицы, прядут, песни поют… Захаживают туда и деревенские парни, числом столько, сколько женщин…

– Т-так и ч-что т-тут т-такого?

– Частенько, как за полночь, погасят свечи и лучины… и давай творить всякий блуд.

– А что же священники? Неужто не знают?

– Знают, только многие из них по части нравственности не лучшие воспитатели. Увы.

В молчании допиваем чай. Я как-то за военными действиями и забывать стал, что противоречий в здешней Российской империи не меньше, а то и больше, чем в моём родном мире. И уж нельзя назвать гражданским миром и согласием, где раз в пять лет случается недород и даже голод.

Революционеры и бомбисты не на пустом месте берутся. Надо бы ещё один вопрос прояснить.

– Влад-димир Алексеевич, к-как же в-вышло, что у б-бывшего бом-биста и б-беглого кат-торжника в п-покровителях од-дин из в-великих к-князей?

– О, друг мой… в императорской фамилии партий больше, чем во французском парламенте. А с помощью террористов можно легко убрать неугодную твоей «партии» фигуру.

– В-владимир Ал-лексеевич, хо-очу лично извиниться перед господином Соколово-Струниным. Н-не хот-телось бы в-войти в ис-сторию д-душит-телем с-свободы.

– Хорошо, я передам.

– Н-не хот-тел бы в-встречаться с ним здесь. Где-то в Ляояне эт-то м-можно ус-строить?

Гиляровский задумчиво кивает.

– Я сообщу.

Не успеваем мы распрощаться с Дядей Гиляем, как на пороге палаты появляется ещё один пациент. Будущий гетман, а ныне пока есаул, бледен, левой руки недостает примерно до локтя, но смотрит соколом, и его щегольские закрученные усы задорно торчат вверх своими кончиками.

– Господин ротмистр! Рад видеть вас целым. Не сказать, что в полном здравии… но на пути к нему.

– Р-рад, г-господин есаул, что и в-вы уце-лели в эт-той мясоруб-бке.

– Если бы не рука, то вокруг почти санаторий! – ухмыляется Скоропадский. – Я впервые за четыре месяца вижу столько очаровательных молодых девиц и женщин. Местные китаянки не в счёт.

– Был бы санаторий, когда б не местная кормежка. В училище кормили более сносно.

Скоропадский смеётся, хотя я не местные военные училища имею в виду, а то, которое заканчивал в своем мире. Армия – она везде армия. Разносолами нашего брата не радуют.

Павел Петрович ловко подхватывает уцелевшей рукой табуретку и блокирует ею ручку двери, словно засовом, чтобы нам никто