– Конечно. Соколово-Струнин предлагает в столовой графа Игнатьева на вокзале. Вы знаете, где это?

– Да, приходилось бывать.

– Он будет там в два часа пополудни.

– Спасибо за посредничество, Владимир Алексеевич.

До обеда заглядываю в общую палату, где лежит Горощеня.

Лявон по-прежнему без сознания. Но жив – грудь медленно вздымается от дыхания. Пульс замедленный.

Прошу сестричку, немолодую, деревенского вида женщину, быть с моим Лихом Одноглазым повнимательнее. Пытаюсь сунуть деньги в подкрепление своей просьбы, но та чуть было не обиделась на меня смертельно.

– Нешто я за деньги? То мое монашеское служение, сударь мой!

– А если это пожертвование вашему монастырю? Чтобы служили молитвы за победу русского оружия да молились во здравие живых, исцеление раненых и упокой души погибших!

– В этом отказать не могу.

Она убирает деньги в кармашек белого передника.

Стучусь в кабинет к Обнорскому. Отпрашиваюсь на отлучку из госпиталя на пару часов и прошу выдать мундир – не в больничном же халате мне по Ляояну рассекать. Не поймут-с – Азия-с…

Обнорский против краткосрочной отлучки из госпиталя не возражает.

– Только обещайте, ротмистр, вина не пить, острым и соленым не злоупотреблять.

– Про вино понимаю и обещаюсь, а чем плохо острое и соленое?

– Острое да соленое возбуждают мозг, а нам его, напротив, надо успокоить.

– Клянусь не солить и не перчить более, чем повара господина Игнатьева положат в блюда при готовке.

– А у графа нет поваров!

– Как нет? А кто же готовит?

– Сам и готовит, – усмехается Обнорский. – А ещё помощник его, служивший у них в доме поваром. И постарайтесь не задерживаться. В 17 часов в госпиталь ожидается командующий с наместником для награждения отличившихся героев. Вас в том числе.

– Не задержусь, Сергей Иваныч, не сомневайтесь.

В госпитальной каптёрке с помощью Сони облачаюсь в парадный мундир. Берегиня тщательно смахивает с него приставшие пылинки. Мундир болтается на мне, как на вешалке – отощал я на больничных харчах.

– Может, пойти с тобой? – в глазах девушки искренняя забота. – Вдруг тебе станет нехорошо? Ты всё-таки еще недостаточно окреп.

– С-сонечка, г-голубушка, д-дело эт-то п-промеж д-д-двух м-мужчин в-вышло. Я б-благодарен теб-бе за за-заботу, но п-поверь, б-барышням в эти м-мужские игры л-лучше не ме-мешаться.

– Игры?

– Н-не с-сердись, ду-душа м-моя, неуд-дачное с-слово уп-потребил.

Целую её в щёчку, а так хочется – в губы. С улыбкой смотрю в глаза берегини. Так бы и утонул в этих омутах. Надеюсь, мы оба уцелеем в этой мясорубке и живыми и здоровыми встретим её финал. Каким бы он ни был.

На улице проливной дождь ненадолго сменился просветлением в облаках. Даже солнышко выглянуло. Хорошо, поверх грязевых хлябей тыловое ведомство удосужилось проложить деревянные тротуары-мостки, так что можно не вязнуть в грязи.

Победа под Ляояном – а что же это, как не победа, если японцы отступили от наших позиций и теперь, по слухам, выстраивают линию обороны не хуже, чем устроил здесь под Ляояном перестраховщик Куропаткин – превратила город из прифронтового в тыловой.

Эх, посмотреть бы на эту линию обороны, сходить в рейд по японским тылам, как в доброе и не такое уж давнее время! А то сдаётся мне – без должной разведки наши наступающие части могут обломать себе зубы о японские укрепления, заграждения из колючей проволоки, долговременные огневые точки и закрытые артиллерийские позиции. Хорошо бы протолкнуть идею рейда Куропаткину сегодня, после награждения.

Замечтался и чуть не впилился под рикшу с важным седоком с золотыми погонами.

– Побле-гися! Беле-гися!!! – визжит босоногий рикша с длинной смоляной косой, торчащей из-под плетёной конусообразной соломенной шляпы.

Еле успеваю отскочить. Рикша проносится мимо, мелькая пятками, катится в его коляске дальше тучный полковник в пенсне, неодобрительно фыркнувший что-то в мою сторону.

Вот и вокзал.

Нахожу заведение графа Игнатьева под вывеской «БУФЕТЪ». Но сперва оказываюсь в обычном станционном буфете – посреди нечистого зала, благоухающего прогорклым жиром, пережаренной едой и прочими неаппетитными запахами, стойка с горячительными напитками и закусками.

У стойки теснятся офицеры, многие из них уже нетрезвы. Густой табачный дым сизыми слоями плавает в воздухе, в гомоне господ офицеров чувствуется какая-то скрытая агрессия.

Где-то здесь должна быть неприметная дверь, если судить по рассказу покойного вольноопределяющегося Канкрина, за которой и прячется игнатьевский буфет.

– Г-господин п-поручик… – деликатно беру за локоть молодого с франтоватыми и блестящими от выпитого усиками поручика, – не под-дскажете, к-как н-найти з-заведение г-графа Иг-гнатьева?

Поручик резко разворачивается, явно намереваясь высказать наглецу, отрывающему его от выпивки, всю бездну своего презрения. Но рот его тут же захлопывается, стоит ему сфокусировать взгляд на моих ротмистрских погонах.

– Виноват, господин ротмистр, – поручик подбирается и пытается даже принять подобающее случаю выражение лица. – Вторая дверь.

Он указывает на неприметную дверь в задней стене буфета.

– П-премного б-благодарен, с-сударь. С к-кем имею ч-честь?

– Поручик Солоницын.

– Рот-тмистр Г-гордеев.

– Тот самый? – В глазах поручика восторг мешается с обожанием. – Господа, здесь ротмистр Гордеев, герой Ляояна.

Нетрезвые офицерские лица разом поворачиваются в мою сторону. От стойки ко мне с двумя рюмками в руке протискивается артиллерийский капитан.

– Господин ротмистр, для нас честь выпить с вами.

– Н-не м-могу от-тказать, г-господа, но т-только од-дну рюм-мку. В-врачи зап-прещают ал-лкоголь. За н-нашу п-победу!

Опрокидываю в себя рюмку, чокнувшись предварительно с капитаном и остальными стоящими поблизости офицерами.

Дружный рёв аккомпанементом. Из объятий еле удаётся вырваться, меня всерьёз собираются качать.

И всё-таки я оказываюсь за дверью заведения Игнатьева. Вот где порядок и чистота. Выскобленные полы, белоснежные скатерти на столах, чистый, в отличие от буфета воздух, всё, как рассказывал Канкрин, земля ему пухом.

В углу спиной к залу обедает какой-то интендантский капитан.

Соколово-Струнина ещё нет.

Присаживаюсь за стол, выуживаю из кармашка кителя часы – минут пять до назначенного времени еще есть.

Подходит штабс-ротмистр с аккуратным пробором в тёмно-русых волосах и с щегольскими усиками. Поверх офицерского мундира на нём белый передник.

Представляюсь:

– Рот-тмистр Г-гордеев… У м-меня че-через п-пять м-минут на-назначена з-здесь в-встреча с ж-журналистом С-соколово-С-струниным. Н-надеюсь, мы ник-кому не по-омешаем?

– Штабс-ротмистр Игнатьев, – кивает он. – Наслышан о вас, господин ротмистр. Конечно, не помешаете. У нас сегодня не аншлаг, сами видите.

Игнатьев обводит жестом помещение. Интендантский капитан настолько поглощён приемом пищи, что даже не обращает на нас внимания.

– Что-то будете заказывать? – интересуется граф на правах радушного хозяина.

Задумываюсь. Должно быть, у графа неплохой вкус. Тем более что он и сам вполне сносный кулинар, как я слышал[18].

– На в-ваше у-усмотрение, ч-ч-что-нибудь д-достаточно лёгкое, н-нам п-предстоит довольно серьезная беседа, а н-не застолье.

– Домашний паштет на гренках и луковый суп