– П-пожалуй, эт-то лиш-шнее.

– Коньяк, водка? Хотя к такому меню лучше вина. Белого или розового.

– В-вот уж алк-коголь т-точно лиш-шнее. Чаю будет в самый раз.

Открывается дверь, на пороге Соколово-Струнин собственной персоной. Сухо кивает мне, чуть более глубокий кивок достается Игнатьеву.

Смотрим друг на друга, делаю приглашающий жест.

– Як-ков С-семёнович, прошу. Об-бязуюсь д-держать себ-бя в р-руках.

Журналист присаживается за стол. Сажусь и я.

Он внимательно смотрит на меня, ожидая продолжения. Что ж, грамотно. Такая позиция заставляет собеседника первым раскрыть свои карты.

– Як-ков С-семёныч, п-прошу п-принять мои из-звинения з-за ин-нцидент в г-госпитале. Эт-то всё к-контузия.

– Из того, что рассказал о вас господин Гиляровский, рисуется прямо героическая личность. Вызвали огонь на себя, чтобы остановить врага. Погибнуть самому, но уничтожить противника.

Киваю, но молчу. Надо дать визави выговориться.

А тут, кстати, помощник Игнатьева, расторопный малый в белом переднике поверх солдатской гимнастёрки и шаровар, подает на стол паштет на гренках ржаного и ситного хлеба.

– А вы думали, хотят ли ваши подчинённые погибнуть? Под «дружественным огнём» собственных пушек?

Глаза бывшего террориста, а ныне журналиста смотрят на меня не мигая. Хороший вопрос.

– Д-думал, Яков С-семёныч. В-вы с-слыхали п-про «К-кодекс б-бусидо»?

– Нет. А что это?

– П-правила ж-жизни и с-смерти с-самурая. Н-наших н-нынешних п-противников и в-врагов. Т-так вот, п-путь с-самурая – эт-то с-смерть. Д-даже ес-сли с-самурай ж-жив, он в-всё р-равно уж-же м-мёртв. Ес-сли к-каждое утро и к-каждый в-вечер ты б-будешь гот-товить с-себя к с-смерти и с-сможешь жить т-так, б-будто т-ты уж-же ум-мер, т-ты с-станешь п-под-длинным сам-мураем. Н-ничто н-не п-помешает т-твоей ц-цели.

Соколово-Струнин смотрит на меня с интересом. Кажется, мне удалось его зацепить.

– К-когда в-вы, Я-ков С-семёныч, с-стреляли в м-министра, в-вы ж-же от-давали с-себе от-тчёт, ч-что в-вас м-могут п-повесить?

Теперь мой черед смотреть ему прямо в глаза и не мигать.

– Один – ноль, – журналист усмехается. – Я знал свою цель.

– Я т-тоже.

– Я принимаю ваши извинения, – Соколово-Струнин хрустит гренкой с графским паштетом. – Но обычные люди, а их большинство среди солдат, да и офицеров, любят жизнь и не хотят умирать раньше времени.

– В-война во-обще н-неестественное сос-стояние д-для обыч-чного человека. Но б-большую ч-часть с-своей ис-стории челов-вечество в-воюет.

– Тем не менее есть и периоды длительного мира.

– Н-например?

Соколово-Струнин задумывается.

– Скажем, тридцать пять лет мира после Русско-турецкой войны и до нынешней войны с Японией.

– В Ев-вропе, п-пожалуй. Но в к-колониях пос-стоянно кто-то с кем-то воюет. А Л-латинская Ам-мерика? Аз-зия? Ан-нгло-б-бурская в-война, Ам-мерикано-ис-спанская за К-кубу и Ф-филиппины? Яп-поно-к-китайская?

– Но в Европе-то мир?

Ох уж это мне европоцентрическое мышление!

– М-мир – н-не т-только Ев-вропа.

Приносят луковый суп в горшочках.

Боже, какой запах… И вкус… Никогда не думал, что луковый суп может быть настолько… настолько хорош.

– За что вы воюете, господин ротмистр? Какова ваша цель?

– С-сделать всё д-для по-обеды, в-выжить и с-сделать т-так, ч-чтобы в-выжил мак-ксимум м-моих п-подчинённых.

Журналист усмехается, бровь его саркастично ползёт вверх.

– Я напомню, господин ротмистр, что от вашего эскадрона после последнего боя осталось человек пять.

Уел. Неглуп господин террорист, переквалифицировавшийся в журналисты.

– Од-дин – од-дин. Н-но н-никто из н-них не с-склонен б-бросать б-бить вра-ага. Ни ка-зак Бу-будённый, по-отерявший в б-бою г-глаз, ни ес-саул Ск-коропадский, ос-ставшийся с од-дной ру-укой.

– Никакая выносливость, никакая физическая сила, никакая стадность и сплочённость массовой борьбы не могут дать перевеса в эпоху скорострельных малокалиберных ружей, машинных пушек, сложных технических устройств на судах, рассыпного строя в сухопутных сражениях, – говорит Яков Семёныч словно по писаному.

Цитирует, что ли, кого?

– Это в-вы с-сформул-лировали?

– Один социал-демократ. Ленин. Вряд ли вы слышали.

– В-владимир Ул-льянов? С-слышал.

Соколово-Струнин удивленно смотрит на меня, не донеся ложку с супом до рта.

– Даже так… Знакомы с его произведениями?

Не столько с самими произведениями, сколько с его бурной деятельностью по свержению самодержавия в нашей истории и переформатирования России… Но Якову Семёнычу это знать ни к чему.

Отрицательно мотаю головой.

– Ув-вы…

– А вот что пишут англичане в «Таймс»! – Журналист достает из кармана свернутую газету, находит строки, обведённые карандашом, и принимается цитировать: – «Когда пришла война, современная война с её императивным требованием индивидуальной независимости, инициативы и интеллигентности, в русской армии обнаружился их недостаток. Русский солдат, когда он не доведён кровопролитием до брутальности и когда он трезв, является большим, сильным, добрым ребёнком; прекрасным товарищем, но ребёнком. Но направляемый образованным и хорошо обученным офицерским корпусом, ведущим солдат разумно и умело, русский солдат может пойти очень далеко…»

Он отрывает взгляд от текста:

– На то и был расчёт. Куропаткин надеялся на свой офицерский корпус, здесь, под Ляояном тот должен был проявить свои лучшие черты.

– И ч-что н-не так? К-как я в п-понимаю, п-поле б-боя ос-сталось за н-нами?

– Какой ценой? Не будь этой войны, все эти люди могли быть живы: сеять хлеб, строить дома и дороги, продолжать приносить пользу России. Что вообще даёт эта война России? Что мы забыли в Маньчжурии?

– А ч-что заб-были здесь яп-понцы?

Пытаюсь обуздать заикание и читаю Соколово-Струнину целую лекцию о Жёлтороссии.

России нужна мощная база на Дальнем Востоке, если мы хотим в условиях империалистической гонки за территориями и колониями сохранить за собой Тихоокеанское побережье и Восточную Сибирь. Здесь в Маньчжурии можно создать промышленную, продовольственную и транспортную базу, которая позволит России не стать такой же жертвой империалистических акул, как сейчас становятся Корея и Китай.

– Вы определенно читали господина Ульянова. Рассуждаете вполне в его духе. Хотя делаете довольно странные выводы.

Развожу руками.

– В ч-чём же с-странные?

– Вот вы лично что получите в случае победы?

– В с-смысле?

– Ваша жизнь. Как она изменится к лучшему после победы над Японией?

Хороший вопрос. Задумывался ли я над этим? Честно? Нет. Я, как Портос – «дерусь, потому что дерусь».

– Хотя с вами, господин ротмистр, и так всё понятно.

– И ч-что же в-вам п-понятно?

– Очередной чин. Глядишь, так и до генерала недолго выслужиться. Вы до этой войны интересовались здешними местами?

– Н-не так, ч-чтобы особ-бо…

– А что говорить об остальных господах офицерах и, тем более, рядовом и унтер-офицерском составах?

Соколово-Струнин выразительно молчит. Жду от него очередного подвоха. А он смотрит на меня, усмехается глазами.

– П-продолжайте, Як-ков С-семёныч.

– Извольте. В чём задача государства, по-вашему?

С козырей заходит. А в чём?

– Н-ну… об-беспечение б-безопасности п-подданных, з-защита г-границ, с-соблюдение з-законов, п-процветание… ч-чтобы с-соседи ув-важали.

– А мне думается, как и многим товарищам моим, что основная задача государства, чтобы подданным жилось хорошо. Чтобы не голодали, не болели, богатели. Чтобы труд достойно оплачивался, а права уважались. Чтобы жизнь