не мог помешать. Затем резко суёт правую руку в карман больничного халата.

Та-ак! Сердце пропускает пару тактов. Я что-то не знаю про будущего гетмана? Что сейчас явится на свет белый? Револьвер? Граната?

Явилась бутылка шампанского.

Слава тебе, господи! Перевожу дух. Да и с чего бы Скоропадскому желать мне зла? Вроде я ему ни в чём дорогу не перешёл.

– Помогите, Николай Михалыч, а то однорукому несподручно.

– К-конечно…

Перехватываю у него бутылку. Откупориваю.

Хлопок. Деревянная пробка улетает в стекло. К счастью, стекло устояло.

Разливаю пенистое и игристое по чайным чашкам, оставленным Гиляровским.

– З-за п-победу!

– За неё!

Выпиваем.

Судя по мнущемуся виду Скоропадского, у него есть ко мне дело.

Улыбаюсь.

– П-поговорим?

Он облегчённо вздыхает.

– Николай Михалыч, я слышал, есть решение возродить ваш эскадрон?

– Б-было бы п-прекрасно, коли так.

Скоропадский смотрит мне прямо в глаза.

– Вам начальник штаба не нужен?

– М-мне все нужны, П-пал Петрович. Есть к-кандидатура на примете?

– Хочу предложить свою.

– А р-рука?

– Начштаба требуется голова, а вот без рук можно и обойтись. Тем более что правая у меня на месте.

– Н-не хотите в отставку по увечью?

– Не хочу!

– Я только «з-за». А к-ка-ак начальство?

– Постараюсь уговорить.

Пожимаю ему руку.

Одноглазый Будённый, однорукий Скоропадский… и сам комэск един в двух лицах с прибабахом после двух контузий – какая-то инвалидная команда особого назначения, а не спецназ!

За ужином меня навещает Сонечка. Приятный десерт к безвкусной госпитальной стряпне. Да ещё чай сладкий, крепкий и с лимоном…

Убрав опустевшие судки с тумбочки, берегиня выкладывает на неё кювету со шприцом и безымянным стеклянным флакончиком.

– Это тебе на ночь, Коленька.

– Ч-что за с-снадобье?

– Обнорский сам составлял. Считает, что последствия твоей контузии от этого коктейля пройдут быстрее.

Вот только не хватало стать испытательным полигоном для фармакологических изысканий местного эскулапа.

– Т-ты хоть з-знаешь, что он т-туда намешал?

– Ничего опасного для твоего организма. Глицин, глутаминовая кислота…

– Ну, к-коли, р-раз н-ничего оп-пасного.

Поворачиваюсь на живот, ватка со спиртом чуть холодит кожу. Укола почти не чувствую, всё-таки рука у Сони лёгкая.

– Завтра вечером готовься к приятному.

– Ч-что там ещё может б-быть приятнее т-твоих рук?

– Сюрприз.

Она целует меня в щёку. И я проваливаюсь в сон.

Мерно покачиваюсь в седле, рядом так же шагом, неторопливо едет Ван Саакс.

Ганецкий нас отправил разведать передовые позиции англичан в предместьях Спионскопа. Дорога вьётся вельдом вдоль небольшой речушки.

Меня давно мучает один вопрос – в его патронташе, что висит наискосок через грудь, всего три обоймы с полутора десятками патронов. А могла бы поместиться дюжина обойм на шесть десятков патронов общим счетом, как у меня.

– Михель, ты не стал пополнять свой патронташ? В комиссариате же раздавали вчера патроны.

– У меня был полный патронташ, когда я восемь месяцев назад приехал на войну. За это время я убил четыре десятка «хаки»[16]. Дай бог, подстрелить ещё десятка полтора! Если бы каждый из нас захотел убить только пятнадцать человек, то нам бы на всех не хватило англичан.

– А что для вас, буров, победа? Выгнать англичан со своей земли?

– Истребить всех до одного! Кто больше набил врагов, тот и победил.

Хм… Взгляд, хоть и варварский, но довольно верный.

– Не боишься промахиваться?

Михель хохочет.

– Ник, меня отец с детства учил беречь патроны. У тебя когда первое ружьё появилось?

– Ну… в юнкерском училище.

– А у меня в шесть лет, когда отец впервые взял меня на охоту на льва. Это был кавалерийский «маузер». Вот этот, – Михель похлопывает по прикладу висящего у него за спиной карабина. – А в восемь он дал мне три патрона и отпустил одного на охоту в буш. Надо вернуться с добычей, не промахнуться. Тогда винтовка становится твоей, ты можешь охотиться когда и на кого хочешь, и в семье большой праздник.

– А если промахнулся?

– Тогда испытание повторяется на следующий год.

– И с какого раза ты его прошёл?

– С первого. Подстрелил антилопу. Третьим патроном.

Михель смотрит на небо. Солнце катится к горизонту, бросая по саванне причудливые тени.

– Не успеваем до заката. Придётся ехать ночью, – предлагаю напарнику.

– Не надо ночью. Плохая идея, – отвечает Михель. – Тут рядом деревня кафров. Там переночуем и подкрепимся.

Мы сворачиваем к реке. Ван Саакс пускает своего коня рысью, я пришпориваю своего скакуна. Дробно стучат копыта по прибитой поверхности широкой тропы.

Кафрская деревня открывается за зарослями древовидных акаций.

В беспорядке разбросанные среди деревьев искусно сплетенные из тонких стеблей тростника хижины, напоминающие опрокинутые кверху дном корзины.

Первым делом навстречу высыпает местная ребятня – шоколадно-бронзовая. Босоногая и голопузая.

Ван Саакс выуживает из жилетного кармана какую-то самую мелкую монетку, что-то кричит по-кафрски и подбрасывает монету в воздух. Вокруг неё тут же скручивается вихрь темнокожих тел. Просто куча-мала, да и только!

Наконец, из мешанины тел вырывается один из негритят, сжимая в руке монетку, сверкая зубами и белками глаз. Его задорную улыбку не портит даже только что ставший щербатым рот.

Он суёт монетку за щёку, подхватывает наших коняшек за поводья и влечет в глубь деревеньки.

Негритёнок останавливается у одной из хижин и, ухмыляясь, показывает на маленькое отверстие в стене хижины.

Я вопросительно смотрю на Ван Саакса. Тот смеется.

– Туда, туда, Ник.

Михель соскакивает с коня, я следую его примеру.

Сняв винтовки, ползу за буром внутрь сооружения. Внутри сумрак, глаза не сразу привыкают к нему.

Появляется чернокожая дамочка, бог знает, сколько лет, груди висят, словно уши спаниеля. Оскалив ослепительно белые зубы, хозяйка ставит перед нами с буром глиняные плошки с молоком, ломти тыквы и лепешки из кукурузной муки, испечённые в золе. Снова сверкает зубами и начинает лопотать что-то на своём звучном наречии. Кафрский напоминает чем-то итальянский.

– Ману эла, баас, фига лина, – она склоняется ко мне, отвисшая грудь её чуть не касается сосками моего носа.

Терпкий запах шоколадного тела бьет прямо в ноздри.

Пью кислое, непривычного вкуса молоко (буйволиное, что ли?), ем лепешки и ковыряюсь в печённой в золе тыкве, хозяйка стягивает с меня сапоги, разматывает портянки, устраивает не то сиденье, не то ложе из циновок, снимает ловким движением с меня патронташ. И всё под ослепительный блеск в полутьме её улыбки и глаз.

– Ту шиллинг, ту шиллинг, баас[17], – шепчут её губы мне прямо в ухо, а пальцы расстёгивают пуговицы на рубашке.

– Михель, чего она хочет?

– Русский, ты совсем дурак? – Михель отрывается от еды, ржёт и делает характерный жест, понятный мужчинам, наверное, любого рода-племени.

Негритянка заливисто хохочет и придвигается