ко мне почти вплотную. Её губы совсем рядом с моими. От терпкого запаха намазанного маслом тела дуреет голова. Её пальцы скользят по моей груди под расстёгнутой рубахой.

Губы пересыхают. Женщины у меня давно не было, с самого отъезда из России.

Стоп, проветри башку, Николя… Тут, считай, в двух шагах от этой деревеньки железная дорога, линия телеграфа и прочие «блага» цивилизации. Кто знает, в скольких объятиях до меня побывала эта кафрская прелестница за два шиллинга и какие подарки она могла подхватить от них…

К счастью, природа решила всё за меня. Кислое буйволиное молоко с непривычки подготовило в моём желудке настоящую революцию.

– Простите. Не сейчас…

Негритянка морщит сплюснутый носик и отстраняется от меня. А я весь в мыслях, как успеть до отхожего места, покидаю хижину.

Ржание Ван Саакса несётся мне вслед.

Большую часть ночи я провожу самым целомудренным образом, деля время между сидением над отхожей ямой в позе орла, дремотой на куче сухих кукурузных стеблей и размышлениями о рисках Ван Саакса, у которого нашлась пара шиллингов для удовлетворения своего мужского естества. Вот ведь, буры относятся к кафрам хуже, чем к скотине, а баб их пользуют по первое число, не брезгуют.

Буйволиное молоко и желудок меня и спасли.

Я как раз снова орошаю отхожую яму, когда деревня наполняется конским топотом и резкими звуками военных команд на английском. А я тут с голой задницей…

Счастье, что по вбитой ещё в училище привычке захватил с собой карабин с патронташем.

Надо предупредить Михеля, что мы в ловушке.

Пробираюсь задами к хижине. Поздно.

Двое британских кавалеристов выволакивают из хижины Михеля с болтающимися на коленках штанами и ставят его перед командиром отряда, английским майором. Ещё один английский солдат кидает на землю перед майором карабин и патронташ Михеля.

Майор, не сходя с седла, задает Михелю вопросы: кто послал, сколько их, где второй… Что Ван Саакс не один, догадаться не сложно – оба наших коня привязаны бок о бок в краале.

Бур презрительно молчит.

Майор бьёт его кулаком в зубы и повторяет вопросы. Розовый от крови из разбитых губ бура плевок летит точно в лицо бритту.

Майор ухмыляется, вытирая испачканное лицо платком. Подносит его к носу, втягивает запах.

Чёрт! Да майор – вампир. Во рту сверкают его острые клыки. Я нашариваю в патронташе патроны с серебряными пулями, стараясь не производить лишнего шума, заряжаю карабин.

Майор тем временем выхватывает из ножен кинжал. Солдаты крепко держат Михеля за руки, не давая тому шелохнуться.

Майор кинжалом рассекает грудь бура. Хруст костей и хрящей слышен даже мне в кустах.

Крик боли бедняги Михеля способен разбудить и мёртвого. А вампир-майор руками вырывает еще трепещущее сердце бура из его груди и льёт кровь из него себе прямо в рот.

Орут от восторга английские кавалеристы.

Мой палец на спусковом крючке, а затылок вампира-англичанина в моём прицеле. Грохот выстрела, и череп майора взрывается осколками, сгустками крови и мозга.

– Коленька, Коленька, проснись! – руки и голос Сони вырывают меня из тягостного и вязкого, как болото, сна. – Что с тобой? Ты так кричал…

– Дурной сон, кошмар…

Я с трудом перевожу дух, возвращаясь из сна настоящего Гордеева в реальность ляоянского госпиталя.

Глава 11

Соня обеспокоена и не скрывает. Всё пытается выспросить, что за кошмары мне снятся такие.

И что мне ей сказать? Что меня, пришельца из другого мира, вдруг стала мучить память прежнего владельца этого тела?

Поверит, как Николов? Вряд ли. Поэтому приходится отвечать уклончиво – мол, новая контузия вытаскивает из памяти фрагменты южноафриканских приключений. Не самые лучшие воспоминания. И ни слова, что меня беспокоит пробуждение подлинного хозяина этого тела. А я только в нём освоился… Можно сказать, начал жить на полную и получать удовольствие.

Вот только сразу встаёт второй вопрос: как на мне скажется пробуждение сознания Гордеева? А если оно будет проявляться не только во снах? А если он постарается вернуть контроль над своим телом и моё сознание, сознание Лёхи Шейнина, старлея российской армии из двадцать первого века, задвинет куда-нибудь или вообще отправит в небытие?

Единственный, с кем я могу поделиться своими опасениями и страхами – Николов. Только он знает правду.

Накормив меня очередным безвкусным завтраком, Соня приводит Обнорского. Тот расспрашивает про сны. Интересуется, почему вдруг они начали меня беспокоить?

Стараюсь отвечать честно, насколько это вообще в моей ситуации возможно.

– П-прежде м-мне никогд-да не сн-нились мои п-похождения у б-буров. Т-тем б-более в виде к-кошмаров. Оч-чень д-детальных.

– Так-так. Если не затруднит, расскажите в подробностях, – Обнорский само внимание.

Сонечка тоже навострила свои хорошенькие ушки.

– Х-хорош-шо.

Пересказываю оба сна, предусмотрительно умалчивая о пикантных моментах. Ни к чему берегине знать про мужские соблазны Гордеева.

Сергей Иваныч задумчиво покусывает нижнюю губу, проверяя мои рефлексы с помощью медицинского молоточка.

– А что вам обычно снится, Николай Михалыч?

Пытаюсь припомнить. Сны у меня и дома были нечастыми, а с момента переноса в тело Гордеева практически прекратились. Просто закрывал глаза, а потом открывал, вплоть до новой контузии.

Так и отвечаю, умалчивая про перенос.

– Голова предмет тёмный и до сих пор мало изученный, – говорит эскулап.

Невольно хмыкаю. Уж больно он сейчас напоминает одного известного киноперсонажа.

– Правда, господин Фрейд в Вене пытается разобраться в ней со своими учениками, но уж больно срамные мысли высказывает…

Обнорский искоса бросает осторожный взгляд на мадемуазель Серебрякову, явно не желая шокировать девичьи ушки скабрёзностями про орально-генитально-анальные фиксации, Эдипов комплекс и прочие измышления Венской школы психоанализа.

В палату заглядывает Даша.

– Сергей Иваныч, там Владимир Алексеевич… господин Гиляровский господина ротмистра спрашивает.

– Ну, раз спрашивает, то отчего бы и не побеседовать им между собой? – Обнорский встает, давая понять, что беседа о состоянии моего здоровья на этот раз окончена. – От себя же добавлю, что вам стоит прописать хорошие физические нагрузки, прогулки на свежем воздухе, спокойствие. Старайтесь не напрягать мозг всякими страстями и нервическими задачами. Покой и добрые мысли – это все, что пока современная медицина может предложить для вашего излечения от контузии. А вот алкоголь надобно вовсе исключить из рациона, как бы соблазнительно не казалось вам его употребление с друзьями-соратниками.

Они с Соней уходят.

Даша впускает в палату Гиляровского в накинутом на плечи белом медицинском халате. Дядя Гиляй крепко пожимает мою руку.

– Ну-с, Николай Михалыч, договорился я с Яковом Семёнычем. Он согласен вас выслушать и принять извинения, буде они последуют.

– Вы обговорили, где мы можем встретиться