нет больше глаза, вашбродь. Но ничего, так даже сподручнее целиться.

– Не п-переживай, С-семён Михалыч, Ку-утузов вон, т-тоже без глаза, а д-до фельдмаршала дос-служился.

– Скажете тоже… – Будённый смущенно крутит ус.

– Д-да уж поверь м-моему слову. А что с ос-стальными, где ещё уцелевшие?

Бойцы переглядываются. Кузьма смущённо чешет затылок.

– А нет, Николай Михалыч, более уцелевших…

– К-как нет? – в глазах предательски щиплет. – А Ц-ц-цирус?

– Истёк кровью поручик, ещё до прихода санитаров, – вступает в разговор Жалдырин.

Тяжесть наваливается на сердце.

– С-савельич?

– Уложил вокруг себя два десятка япошек наш унтер, крушил их винтовкой, словно булавой, когда патроны все вышли, – Кузьма неожиданно шмыгает носом, – Снарядом их накрыло. Так всё перемешало, что когда хоронили… в общем, не смогли разобрать, где Савельич, а где его супротивники. В закрытом гробу схоронили.

Скоробут осеняет себя странным жестом: мизинец и указательный пальцы выставлены вперед, средний и безымянный согнуты к ладони и удерживаются большим пальцем – наша нечисть использует его там, где обычный человек перекрестился бы[10].

Я и Будённый крестимся, остальные повторяют жест моего ординарца. Вздыхаю.

– Н-негусто нас ос-сталось от ц-целого э-эс-скадрона… особ-бого на-азначения.

– Ещё Горощеня, – вступает в беседу старший Лукашин.

– А ч-чего он не с в-вами?

– Лежит он. Не встает. В сознание не приходит. Но живой. Доктора бьются, чтобы в сознание привести, да покамест без толку.

– Лад-дно, б-братцы, к-кости есть, а м-мясо нарастёт. По-осуду н-найдёте?

Чтобы русский солдат да не нашёл посуду, ежели представляется случай выпить? Да в госпитале? Будённый исчез на пару минут и вернулся, уже позвякивая чем-то таинственно в карманах коротковатого ему госпитального халата. Жестом фокусника Семён Михалыч извлёк из карманов пробирки.

– Вот… Только придётся в руках их держать. Не поставить трёклятые склянки.

Откупориваю подарок полковника Ванновского. Разливаю по склянкам. Протягиваю шоколад бойцам.

– Ломайте, б-братцы.

Первую пьём в молчании за помин и упокой. Вторую – за скорейшее выздоровление и возвращение в строй. Третью – за победу. Да много ли того коньяка было на пятерых выздоравливающих лбов. Мы как раз закусываем за последней пробиркой, когда в палату заглядывает Обнорский. Госпитальный эскулап только руками всплёскивает.

– Господа, да что ж это такое?! Мало того, что нарушение дисциплины, так ещё и всех строжайших врачебных предписаний! Пьянству в палате не место.

– Не к-кипятитесь, С-сергей Ив-ваныч, – стараюсь добавить в голос максимум доброжелательности и радушия. – А-алк-коголь, к-как говорится, в-в небольших д-дозах не только в-вреден, но и по-полезен. Вот, с-с-скажем, коньяк – н-нормализует арте-териальное давление. К тому же н-нельзя было не по-помянуть п-павших товарищей н-наших.

Обнорский смягчается.

– Ну, разве что помянуть павших за Отечество и государя… Но впредь прошу не нарушать. К тому же, лично вам, Николай Михалыч, даже коньяк не слишком полезен при последствиях очередной вашей контузии.

Покаянно развожу руками. Бойцы мои, смущённо покашливая, тянутся к выходу из палаты. Обнорский смотрит на часы.

– До обеда пара часов, господин ротмистр, постарайтесь поспать. Я бы дал вам снотворного, да боюсь, в сочетании с шустовским, действие может быть непредсказуемым. Так что сами виноваты. Спать, есть, лечиться – вот ваша боевая задача на ближайшее время. Считайте, это приказ.

Обнорский покидает палату. Ну, приказ так приказ.

Заваливаюсь на госпитальную койку. Сквозь тощеватый матрас чувствуются жёсткие металлические конструкции раскладной койки. Подсовываю под ухо такую же тощую, как матрас, подушку. Закрываю глаза. От выпитого коньяка в теле приятная истома.

За окном шумит дождь. Барабанит капелью-шрапнелью по стеклу и подоконнику. Мерный шум убаюкивает. Дождь это хорошо – дороги развезет, японцам будет сложно подвозить припасы и подкрепления. В мокрых окопах не согреться. Толком не приготовить горячую пищу. Всё сырое и даже мокрое. Мерзко и противно. Грязь пудовыми веригами налипает на сапогах. Хочется домой, а не воевать.

Маньчжурская осень потихоньку показывает свои острые зубки. Наступать в такую погоду не принято. Впрочем, всё вышеперечисленное касается и русской армии.

Веки тяжелеют, наливаются свинцом. Мерный шум дождя, словно рокот далёких тамтамов…

…Рокот далеких тамтамов… или шум тропического дождя. Барабанят капли по выцветшему под жарким южноафриканским солнцем почти добела брезенту. И тут же их перекрывают хлёсткие звуки ударов и не менее хлёсткие ругательства на африкаанс. Нет, голландского бурского я не знаю, но тональность криков не оставляет никаких сомнений. Открываю глаза – дальше поспать всё равно уже не удастся. Откидываю прочь одеяло и быстро одеваюсь, отвожу в сторону полог палатки – так и есть под дождём Михель ван Хаас, двадцатипятилетний бур с окладистой бородой лупцует что есть силы какого-то чернокожего кафра. Тот лишь испуганно вращает белыми зрачками и верещит тонким голосом:

– Baas! Baas![11]

Негр вжимает голову в плечи, сквозь старое ветхое одеяло, служащее ему одеждой, проглядывает жилистое и мускулистое бронзовое тело. Лицо кафра всё в кровоподтеках и синяках, от страха стало совсем жёлто-бурым, как кожа на его ладонях.

– Михель! – рявкаю из палатки. – Ты же насмерть его забьёшь? Чем тебе опять досадил твой слуга?

Бур оборачивается ко мне, оставляя на время бедного кафра в покое, но не выпуская того из рук.

– Слуга? Неужели ты не видишь, что это не мой Узикулуме. Это британский шпион.

– Да с чего ты взял?

Кафр неожиданно вырывается из рук бура и бросается ко мне, вцепляясь мне в колени, он словно в лихорадке стучит зубами и только мог, что гортанно выкрикивать свое неизменное «Baas!Baas!». Белки его глаз почти закатились. Зрелище неприятное и омерзительное. От тела кафра буквально разило чем-то кислым и острым – страхом, ужасом и болью.

Михель отрывает его от меня.

– Говори, alia Krachta[12], были у тебя какие бумаги или нет?! – ревет бур раненым медведем и бьет что есть силы негра в живот.

От удара кафр только кряхтит сильнее прежнего и вовсе закатывает глаза.

– Михель! – матерюсь по-русски от души. – Ты из него душу выбьешь, а ответа не добьёшься. Что здесь происходит?

– Я этого мерзавца накрыл в краале[13], он там, похоже, на ночь решил устроиться. Ясен же пень, что британский лазутчик! Ни одного местного бюргера не смог назвать по имени. И ведь ничего при нем, кроме этой палки.

Михель протягивает мне палку. Посох – не посох.

Верчу в руках. Сук, довольно длинный, какого-то местного южноафриканского дерева. Древесина тверда, производит впечатление маслянистой. Смотрю на кафра, который несколько притих, пользуясь случившейся в побоях паузой.

– Он точно британский шпион, Михель? Ты хоть обыскал его как следует?

– Обыскал. Ничего, – бур с досадой сплевывает тягучей слюной на пыльную землю. – Да что может быть хорошего от