черномазых? Особенно, после того как англичане стали обещать им деньги за любые сведения о наших укреплениях и частях.

Михель выхватил у меня посох кафра и замахивается.

– Сознавайся, goddam![14] – Палка с треском опускается на кучерявую башку кафра, и вершина посоха разлетается на куски.

На землю выпадает тщательно свернутая трубочкой бумажка.

Поднимаю, разворачиваю – вот же ж!.. На листке отчетливо вычерченный план бурских укреплений на ближайших холмах Энд-хилле и Лангер-хилле вплоть до отдельных орудий и препятствий из колючей проволоки.

Негр, словно загипнотизированный, смотрит на бумажку в моей руке. Михель вскинул свою магазинку. Капли дождя на тёмном металле ствола собираются в непонятный завораживающий узор. Чёрный зрачок винтовочного дула смотрит пойманному английскому шпиону прямо в лоб. Лицо кафра из бурого становится почти белым, капли дождя, словно слёзы, вымочили и избороздили своими дорожками всё его лицо.

– Baas! Baas!.. – изо рта кафра несутся даже не слова, а какое-то змеиное шипение. Поднятые скрюченные пальцы, измазанные в дорожной грязи, корчатся в умоляющем жесте.

Сухо трещит выстрел. Михель озабоченно дёргает затвор магазинки, выталкивая латунную, воняющую кислым сгоревшим пороховым дымком, гильзу. Негр-шпион лежит пластом, пуля вошла ему прямо в бровь. Грязные бронзовые босые пятки в последних спазмах месят грязь. На затылке вместо кучерявых волос алеет алым пятном сгусток крови и мозга.

– Можно было его допросить, Михель.

– На кой чёрт, Ник? – Михель вешает винтовку на плечо. – Он всё равно бы лепетал свое бесконечное «Baas» и не сказал бы ничего толком. Англичане убили моего отца, обоих братьев… А я должен церемониться с этой черномазой мерзостью, подкупленной их золотом? Теперь, когда наша Претория пала, вся эта шваль разом превратилась в дармовых шпионов англичан. Искусных и преданных своим новым хозяевам. Ты знаешь, что их мелкие шайки, пользуясь тем, что мы, мужчины, на войне, наводят настоящий террор на наших женщин на фермах, оставшихся без защиты?

Рядом с нами осаживает лошадку посыльный из штаба нашего Русского отряда.

– Ван Саакс, Гордеев! Капитан Ганецкий вызывает вас в штаб!..

– …Коленька, Коленька!.. – голос Сони и ее руки вырывают меня из цепкого африканского сна.

С громким вздохом втягиваю в себя воздух. Озабоченное лицо Сони прямо передо мной.

– Я вошла, а ты не дышишь. Я так испугалась за тебя…

– В-всё в п-порядке, С-сонечка, милая. П-просто сон т-тяжелый… – Э, да у неё никак слезинки повисли на ресницах?

Соня смахивает тыльной стороной крохотные капельки с ресниц.

– Не пугай так меня больше. Извольте отобедать, господин ротмистр.

Соня ставит на тумбочку судки с больничным обедом – как всегда безвкусным и пресным. Ем с её помощью, а сам думаю – что же такое мне приснилось? Сам я, Лёха Шейнин, в Южной Африке никогда не был. В отличие от Сирии. А тут такой эффект присутствия. Явно англо-бурская война, на которой хозяин этого тела Гордеев, как я уже выяснил, успел повоевать добровольцем – даже Черчилля в плен брал.

Сон же относился к более позднему периоду войны, когда англичане уже взяли Преторию, и дело шло к превращению относительно регулярных боевых действий в полную партизанщину со стороны буров.

Выходит, настоящий Гордеев где-то жив в глубинах нашего общего сознания? Так, может, и странно резкая реакция на Соколово-Струнина с его мордобитием – это проявление подлинного Гордеева? Ведь она наступила после слов журналиста об издании его газеты в Лондоне.

Чёрт его знает, чем так насолили инглиши Гордееву в Южной Африке?

– Коля?! Ты меня совсем не слушаешь? – возмущённый голос берегини вырывает меня из раздумий, я аж едва не поперхнулся ложкой безвкусной несолёной каши-размазни, которой Соня заботливо меня потчует.

– Прости, я всё ещё был в мыслях о своём странном сне…

– Что же тебе снилось? – Соня салфеткой вытирает мне испачканные едой губы.

– Не поверишь… Мне снился Трансвааль…

– Что же тут странного? Ты же воевал там.

Я прикусываю язык. Опять чуть не проговорился. Надо срочно съезжать с этой темы.

– Да, ты права, просто уж очень живой сон… А скажи, Гиляровский не уехал ли?

– Нет, он здесь в Ляояне. Сперва хлопотал перед наместником и Куропаткиным, чтобы тебя не отдавали под суд, а теперь заперся в гостинице и строчит день и ночь репортажи сразу для нескольких московских газет.

– Я очень хочу его увидеть. Сможешь передать ему мою просьбу?

– Тебе не стоит пока покидать госпиталь, Коленька. Ты ещё не оправился после всех ранений.

Вздыхаю. Женщины, они такие разные, но у всех у них так много общего.

– Могла бы ты пригласить его сюда? Мне, правда, настоятельно необходимо как можно быстрее с ним увидеться.

– Хорошо. Но сперва доешь и получи сполна отпущенную тебе порцию лекарств.

Соня протягивает мне кружку с чаем и горсть таблеток и порошков. Что ж, если это необходимо. Покорно глотаю снадобья из очаровательных ручек.

Глава 10

– Давай, Михалыч! Земля всем ребятам пускай будет пухом…

Гиляровский протягивает мне плоскую серебряную фляжку и воровато оглядывается на дверь. Вроде желающих побеспокоить нас нет.

Прикладываюсь. Делаю большой глоток и едва не задыхаюсь. Аж слезы из глаз.

– Ч-что это? К-какая крепкая в-водка…

– Водка? Обижаешь, ротмистр! Чистый спирт. Медицинский. На-ка, закуси.

Гиляровский протягивает бумажный кулёк с сухарями. Ржаные, крупицы соли белеют на ноздреватых кубиках.

Хрущу. Гиляровский забирает у меня фляжку и сам прикладывается. Крякает. Занюхивает сухариком и отправляет в рот. Теперь хрустим на пару.

– Г-где достали, Владимир Ал-лексеевич?

– Тут и достал. В госпитале. Нет ничего невозможного. Просто надо иметь правильный подход к людям. – Дядя Гиляй прислушивается к шагам в коридоре, прячет в карман свитки серебряную фляжку.

Вовремя. Дверь в палату открывается. Входит та самая молоденькая сестричка-берегиня, что дежурила, когда я впервые очнулся здесь в госпитале. В руках поднос с двумя чашками чая, сахарницей и блюдцем с тонко нарезанными лимонными дольками.

– Угощайтесь, Владимир Алексеевич, – смотрит она на Гиляровского.

Тот благосклонно кивает.

– Угощайтесь, Николай Михайлович…

Сестра милосердия ставит поднос на тумбочку.

– Спасибо, Дашуля, золотая ты моя, – Гиляровский галантно целует девушке руку.

Надо же, и имя сестрички узнал. И отношения завёл. И ароматным китайским чаем с лимоном обеспечил наш разговор…

А я именем девушки даже и не поинтересовался.

Даша рдеет, что маков цвет, бросает на Гиляровского почти влюблённый взгляд. Хотя по меркам этого времени он почти старик – ему около полтинника. А в моё время и в моём мире он был бы почти молодым человеком.

Словно в подтверждение моих слов, Гиляровский задорно подкручивает пальцами свои роскошные «запорожские» усищи.

– Дашенька, мы тут посидим, побалакаем