Она вытащила из кармана связку ключей и отдала сыну.

– Здравствуй, Серёжа. Вы идите в мастерскую, а я сейчас, – сказала шёпотом, протянула мне горящую лампу и осторожно прикрыла дверь.

Мы с Гришкой повернули в арку, расположенную в левой части здания, и оказались во внутреннем дворе приюта у длинного двухэтажного кирпичного корпуса. Гришка отомкнул амбарный замок на одной из дверей. Мы вошли в небольшое, пахнущее опилками помещение. Сквозь узкое окно на деревянный пол падал голубоватый свет.

Посреди комнаты стоял массивный грубый стол. На нём были разложены столярные инструменты: стамески, рубанки, свёрла, коловороты. Гришка достал из каморки в углу старый соломенный тюфяк, бросил на пол рядом с лавкой.

– Тут и будешь спать. Лучше любого нумера.

Я плюхнулся на тюфяк. Да уж, не люкс, конечно, но сойдёт.

Следом за нами вошла Матрёна Андреевна – так звали Гришкину маму. Она принесла тазик, кувшин тёплой воды и мыло с полотенцем. А я думал, что после котлет меня сегодня уже ничто так не обрадует.

– Серёжа пусть отдохнёт, а ты, Гриша, беги домой – поздно уже, отец осерчает. – Она ласково обняла Гришку, поправила непослушную прядь волос на его затылке. – Утром я Серёжу разбужу, чтобы никто не заметил.

– До завтра. Встретимся в девять часов на углу у Вознесенской церкви. – Гришка махнул рукой и исчез вместе с мамой за дверью.

Смыв ненавистный брильянтин с волос, я блаженно вытянулся на тюфяке, рюкзак положил под голову. Спать хотелось ужасно, тело ломило, ноги гудели. День показался бесконечно долгим. Как будто полжизни пролетело и я – это не я. Мозг никак не мог поверить в реальность случившегося, ему казалось, что это всё лишь бредовый сон. Хм, местами даже приятный…

Ритмичный стук дождя по крыше напоминал звук маминой швейной машинки, доносящийся из кухни. Мама любила шить по ночам, это её успокаивало. Я представил, как она, уложив Дашку, строчит, то и дело останавливаясь и прислушиваясь, не раздастся ли звонок в дверь.

Я всегда стеснялся, когда меня видели с мамой. Мне казалось, что она должна выглядеть иначе. Её красная помада и осветлённые добела волосы, собранные старомодным ободком, эти её кружевные чёрные платья и высоченные шпильки, на которых она постоянно спотыкалась, а ещё странная манера обращаться к людям в уменьшительно-ласкательной форме, независимо от их возраста, – всё это было как-то не к месту, привлекало внимание и вызывало ироничную улыбку.

Удивительно, но при этом мама всем нравилась. Пациенты любили её и засыпáли благодарностями. Они звонили ей днём и ночью. Мама всегда была готова помочь. Им, но не мне. На меня у неё не хватало времени.

Сейчас я как-то неожиданно ясно понял, что горжусь ею. Талантливый врач, кандидат наук. Молодая, стройная, высокая, совсем не как Матрёна Андреевна, к тому же КМС по парашютному спорту.

Мне захотелось вернуться домой и очутиться в маленькой, ещё немного чужой кухне рядом с ней, самой ласковой и доброй. Обнять её за плечи и сказать, как я её люблю, почувствовать, как она нерешительно перебирает мои непослушные кудри.

Почему я никогда не делал этого раньше? Что там «люблю» – я даже не мог поздравить маму с днём рождения, хотя каждый раз помнил о нём. Что-то внутри мешало: к горлу подкатывал комок, на глаза наворачивались слёзы. Чувство неловкости смешивалось с щемящей нежностью и не давало дышать, разрывало на части.

Я подумал: что будет, если я никогда не вернусь в своё время, никогда её больше не увижу? Слёзы капали на рюкзак. Усталость моя улетучилась, и я уже подумывал съесть яблоко, когда услышал странные звуки за дверью.

Снаружи кто-то скрёбся и шуршал. На цыпочках я подошёл к двери. Прислушался… Как будто скулит кто-то, жалобно так… Я приоткрыл дверь.

Какой смешной, растрёпанный и мокрый! Дрожит, замёрз, наверное. Да это девчонка, чернявая, а живот розовый! Не иначе, дворянского происхождения.

Я завернул щенка в полотенце и посадил на тюфяк. Проверил нос – прохладный и мокрый. Достал из рюкзака предусмотрительно припрятанный расстегай. Отломил кусочек, поднёс к мордочке. Малышка неуклюже ткнулась шершавым носом в ладошку, а потом торопливо и неумело принялась жевать. Я улёгся рядом и наблюдал. Наевшись, собачонка подняла на меня свои чёрные глаза-бусинки, с облегчением вздохнула, зевнула во весь зубастый рот, свернулась калачиком и заснула.

– Спокойной ночи, Буся, – прошептал я и, улыбаясь, погасил лампу.

Вот оно – наконец у меня есть собака! Всегда о ней мечтал. Давно бы взял, если бы не мама со своей, вернее, с моей аллергией. Подумаешь, в детстве астму подозревали. Может, я её уже давным-давно перерос. Да и, в конце концов, на собак я не сильно реагирую. Это же не кошка и не кролик, от которых у меня вокруг глаз вырастают пятнистые мухоморы.

Я обнял Бусю. Иногда всё-таки приятно быть независимым. Захотел – взял собаку, и не надо никого спрашивать. С этой мыслью я провалился в счастливый глубокий сон.

Разбудил меня какой-то грохот. Продрав глаза, я не сразу понял, где нахожусь. Перед моим носом вилял туда-сюда чёрный хвост. Буся.

Мастерская была залита утренним светом, в котором неторопливо кружилась пыль. В дверь кто-то громко стучал.

– Серёжа, проснись! Пора вставать! – послышался напевный, забавно окающий голос Гришкиной мамы.

Я поднялся и открыл дверь. Матрёна Андреевна вошла в мастерскую, поставила на стол большую кружку, прикрытую салфеткой, рядом положила ломоть ржаного хлеба. Я разглядел её получше. При свете дня женщина казалась совсем пожилой: ссутулившиеся плечи, проседь в длинных, закрученных в тугой клубок волосах, весь в глубоких морщинах лоб. Похожа на мою бабушку.

– На-ка вот, Серёжа, покушай хлебушка с молочком. А я пока постель приберу. – Она легко, словно пушинку, подняла тяжёлый тюфяк. – Да и собирайся – рассвело дамно, скоре ребятушки проснутся.

Буся ухватила Матрёну Андреевну сзади за подол и принялась игриво стягивать с неё ситцевую юбку. Женщина рассмеялась и слегка притопнула.

– А это ещё кто? Ишь резвушка какая! Принесу чаплыжку – чай, тоже молочка захочет.

Пока Матрёна Андреевна ходила за чашкой и поила Бусю, я залпом выпил молоко, хлеб спрятал в рюкзак. Прихватив скрипку, поблагодарил Гришкину маму и выскочил на улицу. Буся уверенно семенила рядом.

Я оглядел Ильинку при свете дня. Улица солидная, чистая и зелёная. Мостовая переливается на солнце, как рыбий бок. Строения каменные, новенькие и помпезные. Вдоль домов дорожки, отделённые от мостовой рядом округлых столбиков, похожих на шахматные пешки. Высоченный бородатый дворник в длинном тёмном фартуке метёт дорожки пышной метлой и поглядывает