подумал о доме. О компе, мягком диване и бабушкиных пирожках. Сейчас город казался мне ужасным, как ночной кошмар, холодный и липко-влажный…

Ошарская меня угнетала: народ здесь обитал подозрительный, в основном подвыпившие оборванцы. Издалека доносились протяжные песни, которые раззадоривали и без того не умолкавших собак. Бревенчатые домишки делали улицу похожей на деревню, кирпичных зданий было раз-два и обчёлся. От взглядов проходящих мимо людей мне сделалось совсем нехорошо – я отодвинул доску и проскользнул в дыру.

Оказался я внутри просторного двора, общего для нескольких строений, с раскиданными по периметру поленницами и белыми пятнами развевающихся на ветру простыней. Побродил туда-сюда вдоль забора. Посмотрел на часы – девятнадцать пятьдесят пять. Прошло пять минут, ещё десять – Гришки всё не было.

«А если он исчез с моими пятью рублями?» – обдала меня жаром шальная мысль. От неё стало совсем тоскливо. Ведь я про Гришку ничего толком не знаю. Можно, конечно, найти его дома, на Студёной, если это вообще его дом…

События сегодняшнего дня начали разворачиваться в моей голове совсем в другую, неправильную сторону. От волнения я стёк по забору на сырую траву и обхватил липкую от брильянтина голову руками.

С улицы послышались голоса. Говорящие остановились где-то совсем близко, у забора. Прямо за моей спиной раздался пробирающий до мурашек хрипловато-сиповатый бас-баритон:

– Всё понял? З-з-завтра в полночь приступим. Наш орёл отбудет на выставку тушить пожар, а вы с Сивым за-за-заберётесь в дом. Окно кабинета выходит на за-за-задний двор, второй этаж, третье справа. В кабинете за столом у стены – портрет, за портретом – сейф, в нём бумаги. Сейф вскроешь, бумаги сожжёшь, все без разбору. Если найдёшь деньги или ца-цацки – всё твоё.

– Балериной вспороть али Акробата с собой взять? – Голос второго был живее и моложе, этакий лирический тенор.

– Возьми Акробата, нам г-г-главное всё сделать без лишнего шума.

– А ежели застукает кто?

– Не за-за-застукает, охрана тоже отправится на пожар – там понадобятся люди, – останется только прислуга, но она живёт в другой части дома.

– А петуха на выставке кто пустит?

– Пианист с помощниками организуют. Всё будет то-точно, как в аптеке.

– Башмак твой Пианист, погорим мы с ним! – Тенор с размаху пнул забор. Тот задрожал, и я вместе с ним.

– Не паникёрствуй, всё сделают как надо. Завтра в од-ди-ди-иннадцать приходи на бал к Арапу, там всё обсудим…

Чья-то фигура неожиданно вынырнула из темноты. Я от ужаса чуть кадык не проглотил.

– Айда кутить! Чего расселся? – радостно заорал Гришка.

– Тише, не ори, – прошептал я и приложил палец к губам.

– Атас! – выкрикнул тенор, и за забором послышались торопливые шаги разбегающихся в разные стороны заговорщиков.

– Ты чё? – прошептал Гришка.

– Тише ты! Тут такое дело… – Я дёрнул приятеля за руку. – Бандиты какие-то сговаривались на дело! Ноги надо отсюда уносить, не то влипнем.

Скрипнула калитка. Мы с Гришкой припустили через двор и спрятались за поленницей. Потом мелкими перебежками пробрались между домов, выбрались с другой стороны улицы – и наутёк дворами.

Отдышались только у следующего перекрёстка.

– Хвоста вроде нет. – Я вгляделся в темноту.

– Откуда ему быть-то? Примерещилось тебе, Серёга. – Гришка с улыбкой похлопал меня по спине.

– Всё слышал своими ушами, что-то серьёзное затевают. Про выставку ещё говорили.

– Про выставку?.. Ладно, расскажешь всё подробно за ужином – может, правда что путное услышал. Деньгу я твою разменял. Держи, припрячь получше, рубль с мелочью оставь в кармане. Да пересчитай сначала – всё без обману, процент я со своих заплатил.

Я почувствовал, что краснею, вспомнив, какие мысли бродили у меня в голове. Чтобы реабилитироваться в собственных глазах, сказал:

– Разве ты можешь обмануть, Гриш!

Гришка приподнял бровь:

– Врать – себя не уважать! Деньги лучше в ботинки спрячь, так надёжнее. А теперь айда в трактир! – Он махнул головой в сторону двухэтажного здания.

– Только я угощаю! – не удержался я.

Мы подошли к крепкому наполовину бревенчатому дому. На кирпичной стене прямо над крыльцом висела табличка «Трактиръ. Кузьмичъ», а рассекая бревенчатые стены второго этажа – другая, вертикальная, с надписью «Нумера».

– Может, где-нибудь в более приличном месте поедим? – аккуратно предложил я, услышав долетающие из трактира звуки расстроенного пианино и фальшивый женский голос, выводящий приторный романс.

– Ишь, ресторацию ему подавай! В приличное место нас с тобой, Сергей Шишкин, не пустят: мордой не вышли. А это, между прочим, лучший трактир в этой части города, здесь закуску бесплатную дают! – Гришка решительно подтолкнул меня к крыльцу.

У входа располагалась ведущая на второй этаж лестница с лакированными перилами, отдававшая затхлым, пыльным ковром. Слева была раздевалка, справа – прилавок с нехитрыми закусками и несколькими самоварами. За прилавком возвышался огромный шкаф с посудой.

Мы прошли в большую комнату, которая была плотно уставлена наряженными в цветастые скатерти столиками. Отделка простая, без ковров и занавесей. В конце комнаты – небольшая сцена, в углу – видавшее виды пианино. Пианист только что закончил играть и неспешно потягивал из стакана жидкость, напоминающую клюквенный морс.

Зал гудел, было душно и дымно – не продохнуть. За столиками сидели мужчины. Молодые и в возрасте. Одеты по-разному: кто совсем просто, как мы с Гришкой, кто посолиднее. Несколько бородатых мужичков в старомодных кафтанах мирно прихлёбывали чай из фарфоровых блюдечек. Женщин среди посетителей я не заметил, если не считать молодую особу, спустившуюся со сцены и скрывшуюся за задней дверью.

Половой – так, с Гришкиных слов, назывались официанты в трактирах – поставил на наш стол «казённую закуску» из солёных огурцов и варёной ветчины и положил карточку с предлагаемыми блюдами.

– Уважь нас, Еремей Сидорыч, подай нам самовар чаю с леденцами ячменного сахару, уху ершовую с расстегаями и де-воляй. – Гришка положил кулаки на стол и торжественно приподнял левую бровь.

– Не извольте беспокоиться, Григорий Никанорыч, сделаю, – вежливо поклонился половой – седой, причёсанный на пробор бородатый старичок в длинной рубахе, подпоясанной расшитым поясом с кисточками.

Как только половой отошёл, я расхохотался:

– Ну, Григорий Никанорыч, вы прямо барин! «Еремей Сидорыч, иди валяй уху с расстегаями».

– Сам ты «иди валяй». Де-воляй – блюдо такое, хранцузское, вкуснятина первейшая. Ещё спасибо скажешь. Давай лучше налегай на закуску.

Похрустывая огурцом, я начал рассказывать о том, что услышал ненароком во дворе дома процентщика:

– Так вот, сижу я за забором, жду тебя и слышу – два мужика разговаривают: один постарше и покультурнее, он ещё заикается, а второй молодой вроде и разговаривает всё больше на жаргоне. Тот, что постарше, говорит: