Гришка заметно выдохся и отстал на одном из поворотов. Второй наш бегун тоже начал сдавать свои позиции. Кто-то выкрикнул фамилию вырвавшегося вперёд бегуна, и теперь толпа смачно скандировала: «Белов, Белов!»

Мы с Архипкой горланили до хрипа: «Гришка, Гришка!»

Когда взмыленный победитель, пробежав последнюю, пятнадцатую версту, пересёк финишную прямую, толпу уже было не остановить. Взревели фанфары. Люди бросились навстречу герою. Торжествующего Белова подхватили на руки и понесли к сидящему в сторонке судье. Все оставшиеся на трибунах зрители аплодировали стоя.

Второй наш бегун достиг финиша на пару секунд раньше Гришки. Гришка оказался третьим, а Кинг – последним. Как только англичанин пересёк финишную черту, судья объявил результат. Белов прошёл пятнадцать вёрст за один час восемь минут. Остальные отстали совсем немного.

Пока полиция отбивала обескураженного англичанина у разъярённой толпы, а охранник объяснялся с судьёй по поводу Гришки, каждого из троих победителей купали в овациях, некоторые даже бросали к их ногам деньги. Шум стоял невозможный. Наконец Белову был назначен и выдан приз – сто рублей. Бегуну, пришедшему вторым, вручили серебряные часы. А Гришка остался с пустыми руками и растерянно присел на лавку рядом с поникшим Кингом, вокруг которого деловито хлопотал серьёзный мужчина с помеченным красным крестом чемоданчиком.

Я протолкнулся сквозь толпу и подошёл к Гришке, похлопал его по плечу:

– Гриш, не расстраивайся ты так… тебе сложнее всех было, дважды отрыв нагонял.

Следом подтянулся Архипка и протянул Гришке брошенный им головной убор:

– Так ну-то, чё картузы-то разбрасывать?

Гришка отдышался, натянул картуз на взмокшую голову, глянул на побитого Кинга. Тот расплылся в кривой улыбке и протянул Гришке руку.

– Ещё чего? Гришаня, не давай ему руки-то! – громко возмутился Архипка. – Если бы не он, авось и тебе чё-нить перепало…

Гришка стёр стекающую со лба струйку пота, неторопливо ответил на рукопожатие Кинга, подмигнул Архипке:

– Авось да небось с победой врозь. Айда, Серёга, нам ещё дотемна на Покровку поспеть надо…

Глава 5

Скрипка – опасный инструмент

Попрощавшись с Архипкой, мы вышли с ипподрома и побежали к мосту. Гришка торопился, говорил, что сейчас на Покре самый клёв. На мосту нам крупно повезло, мы застали отъезжающий от остановки трамвай и, зацепившись за подножку, очень быстро домчались в центр.

Ещё и восьми не было, как я «при полном параде», потный и пропахший селёдкой, очутился на углу Покровской и Осыпной. Рядом на земле пылился Гришкин картуз с одиноко поблёскивающей копеечкой: как выразился Гришка, «на развод».

Стоял я на месте той самой весёлой козы, мимо которой в современном Нижнем не проходит ни один турист. Мне всегда казалось, что ей совсем не до веселья: попробуй повеселись, когда каждый, кому не лень, усаживается на тебя верхом и хватает за бронзовые натёртые рога. Сегодня я ей особенно сочувствовал. Даже ощущал себя немного рогатым: все вокруг так и пялились. Неудивительно: со скрипкой, бледный до синевы – вся кровь в пятки ушла – и с причёской как у Дракулы.

Знал бы отец, что его сын будет стоять с протянутой рукой на улице, – наверное, сгорел бы со стыда. А может, и понял бы – папа всегда всё понимал. Иногда даже неловко было: промолчу о чём-нибудь важном, а он посмотрит прямо в глаза и сразу всё поймёт. Махнёт легонечко головой – мол, не дрейфь, прорвёмся, – а мне глаза хочется спрятать, как будто украл что.

Захотелось сбежать. Но бежать было некуда… огромный чужой город… Мне показалось, что вокруг меня сжимаются прозрачные стены…

Я не играл на скрипке с тех самых пор, как вернулся из Питера и узнал, что отец погиб. Ни разу даже в руки не брал. Не мог себя заставить, думал, что это всё из-за неё, из-за скрипки. Если бы мы тогда на конкурс в Питер не уехали, отец не полез бы в эти катакомбы и был бы жив… При этой мысли просыпался в животе демон и выворачивал меня наизнанку. Хотелось бить и крушить всё вокруг! И матери не мог объяснить, почему музыкалку бросил: она сразу плакать начинала, отчего совсем тошно становилось. Ну а сейчас, видно, не отвертеться…

Мысленно представив глаза отца и отогнав мысль о немытых руках – папа с детства учил меня бережно обращаться с инструментом, – я осторожно достал скрипку из футляра, проверил натяжение смычка, щипнул струны. Стараясь не смотреть в лицо зевакам, собирающимся вокруг, я начал с народных хитов и грянул «Ой, мороз, мороз».

Колени мои тряслись; левая рука так крепко сжимала гриф, что пальцы теряли способность двигаться, шея и плечи окаменели. Я чувствовал себя новичком, который впервые держит инструмент. Судя по вытянувшимся лицам зрителей и летевшим в меня смешкам и издёвкам, хит они не оценили. Да и сам я был не очень доволен исполнением.

Вспомнилась цитата из Ильфа и Петрова, которую любил повторять отец во время наших занятий: «Скрипка – опасный инструмент. На нём нельзя играть недурно или просто хорошо, как на рояле. Посредственная скрипичная игра ужасна, а хорошая – посредственна и едва терпима. На скрипке надо играть замечательно, только тогда игра может доставить наслаждение»[4].

Я выучил эту цитату до последней буквы – так часто он её повторял. Вспомнил, как взрывался каждый раз после его слов и, бросив смычок, выскакивал из детской. Сейчас их смысл открывался мне заново: я играл, и чувствовал, как каждая фальшивая нота пробуждает в слушателях что-то недоброе, и сжимался от ожидания – того и гляди в меня полетят камни. Гришка работал на другой стороне улицы, и мне не было его видно.

Чувство собственной бездарности придавливало меня всё сильнее. Я вспомнил свои прошлые выступления, как уверенно я обычно поднимался на сцену. Вспомнил первую учительницу музыки, которая выработала во мне эту привычку, научила расслабляться во время игры, используя нехитрые упражнения. Однажды после занятий я подслушал её разговор с отцом. Ласковым, необыкновенно юным для пожилой женщины голосом она сказала: «Серёжа удивительно одарён». С тех пор я всегда выходил на сцену, повторяя про себя эти слова. Я носил их под сердцем, как талисман. Сейчас они снова прозвучали в моей голове, и, не обращая внимания на гуляющий по спине холодок, я заиграл «Светит месяц».

Покачиваясь в такт музыке, моё тело с каждым выдохом становилось мягче и податливее, движения приобретали уверенность. Скрипка наконец запела, затрепетала. Двое проходивших мимо мужичков остановились и, слегка пошатываясь, пустились в пляс.