силуэт местного защитника правопорядка. — Синьор! Посмотрите-ка на эту верёвку! И скажите: вам не кажется, что колоколу помогли упасть? Я вижу отчётливый срез.

— Хм-м-м, — полицейский присел перед верёвкой на корточки, пробормотал: — Срез, — а потом резко схватил улику и спрятал в карман. Выпрямился, устало взглянул на Артёма и спросил: — Так о чём мы сейчас говорили?

— О разрезе на верёвке!

— Какой верёвке? — полицейский поднял бровь. — Не понимаю, о чём вы, синьор.

— Понятно…

Артём тяжко вздохнул, и в этот момент через толпу к нему наконец-то пробились его телохранители.

— Артём Эдуардович, вы живы! Живы!

— Вы что-то видели? — спросил он у начальника собственной службы безопасности, который только что прожил самые неспокойные несколько часов в своей жизни.

— Ничего не видели, Артём Эдуардович, — виновато сказал мужчина. — Вы попросили нас отойти, потому что вам нужно было сделать звонок. Разговаривали, разговаривали, а потом… бах! И нету вас.

— И всё?

— Ну… мне показалось, что я услышал женский смех.

— Понятно, — опять вздохнул Артём. — Весело, однако, — а про себя подумал, что пока было такая возможность, вместо того чтобы пичкать Аню зельем правды, нужно было просто-напросто отравить её…

* * *

— У Гильермо три руки! У-у-у! — пропел я. — И крыло из-за плеча!. А-а-а…

Окуда у маркиза крылья я не знал, но буквально только что объяснил моей драгоценной сестрице что трогать его нельзя. В целом, достаточно было одного довода. Спокойного, взвешенного, и максимально логичного.

Следим за руками, как говорится. Я должен сеньору Оливаресу целую кучу денег, и именно поэтому больше всех на свете заинтересован в том, чтобы с ним ничего не случилось. Согласен! По идее всё должно быть ровно до наоборот. Но вот какой момент: случись сейчас что-нибудь с маркизом, и все сразу же подумают на меня. Обвинение, затем долгие нужные разбирательства, и на выходе от моей репутации ничего не останется. Плюс вся эта ситуация обязательно зацепит Джулию.

Слухи в Венеции расходятся быстро, а каждая сплетня обязательно обрастает несуществующими подробностями вплоть до неузнаваемости. И через день вместо «должник убил кредитора» весь город будет говорить о том, что… да я вот даже не берусь представить, что именно.

Вот так. И как бы оно смешно не прозвучало, в тот самый момент когда меня так настырно пытаются убить, я продолжаю думать о репутации. Почему? Да потому что не так в жизни много вещей, за которые стоит держаться.

Пункт номер раз — семья. Но тут мне, конечно, малость не повезло, и родственники у меня очень специфические, хотя Аня, поять же! Пункт номер два — человеческая жизнь. Ну… хотя бы просто потому, что она прекрасна. Ну и, наконец, пункт номер три — это она. Репутация.

И если мы на минуточку представим, что я всё-таки готов пожертвовать своей собственной, то репутацией Джулии я просто-напросто не могу рисковать. Девушка всё-таки родом из уважаемой семьи, которая ведёт свою родословную вот уже несколько сотен лет. Другой менталитет, другие привычки, другие понятия. Для неё шумиха вокруг её имени может стать по-настоящему разрушительной. И я этого допустить не могу.

Так что живи, сеньор Оливарес. Живи сколько хочешь до тех, пока я не верну тебе долг. И кстати… очень скоро мне придётся отдавать первый платёж по этому самому долгу. Нужно лишь подождать, пока Тайное Братство Бухгалтеров, — или как их там? — озвучит мне сумму налогов, которые я должен городу за соседнее помещение, и тогда я смогу понять, какой суммой могу распоряжаться. Короче говоря, как объявят, так и буду думать. А пока что рано.

— Шеф! — из всех этих мрачных размышлений меня вырвал Индзаги. — Шеф, я сделал!

Джанни сейчас выглядел, как молодой добродушный пёс с высунутым наружу языком. Был бы у него хвост, клянусь — вилял бы.

— Сделал? — переспросил я. — Что именно ты сделал?

— Попробуйте! — он поставил передо мной небольшой сотейничек с соусом бешамель.

Я же вытащил из нагрудного кармана ложку, чуть обмакнул её в соус и попробовал. Так… что можно сказать? Текстура правильная, баланс солёного, сладкого и кислого соблюдён. Аромат годный — травы чувствуются, но не перебивают саму базу.

— М-м-м-м, — протянул я. — Замечательно. Выкидывай.

— КАК⁈ — голос Индзаги сорвался на фальцет. — Шеф, вы издеваетесь⁈ Зачем выкинуть⁈ Его же можно использовать!

— Можно, — кивнул я. — Но мы не будем.

— Но… ПОЧЕМУ⁈

— Потому что твой соус замечательный, — спокойно сказал я. — Но недостаточно.

— НЕДОСТАТОЧНО⁈ — Индзаги схватился за голову и казалось, что вот-вот разревётся. — Что значит «недостаточно»⁈ Шеф, я уже двадцать раз попытался его приготовить!

— И?

— И делал всё по вашему рецепту! Да я ведь… я ведь вместо адекватного веса отсчитывал четыре крупинки сахара на пятьдесят грамм молока! Прямо вот так, как вы и написали! Ни больше и ни меньше брал! Я же… я же… я же старался! Я всё делаю правильно!

— Ага, — кивнул я. — Молодец.

— ШЕФ!!! — Индзаги аж на месте запрыгал. — Нет! В раскладке какой-то обман! Или подвох! Или обман и подвох!

— Сдаёшься? — улыбнулся я.

— Нет, — твёрдо заявил Джанни. — Не сдаюсь. Но хочу сообщить вам шеф, что мне обидно.

— Понимаю. Но такова се ля ви, как говорят французы. Скажи мне, Джанни, ты сколько раз этот соус делал?

— Двадцать! — крикнул Индзаги. — Я же говорил вам, шеф, двадцать раз!

— Во-о-о-от, — протянул я. — Всего лишь двадцать раз. Так что всё по плану, Джанни, не переживай. После десятитысячного раза получится.

— После… какого? — тут мой су-шеф внезапно охрип.

— Десятитысячного, — чётко повторил я.

— То есть вы делали его…

— Иди сюда, — сказал я, поднялся со стула и подошёл к плите. — Смотри и учись.

Под пристальным взглядом су-шефа, я принялся заваривать бешамель по старинному дедову рецепту. Работал спокойно, без суеты. По сути, руки делали всё сами, на полном автомате. Минута, две, три… соус на наших глаза менял цвет, текстуру и аромат. Я в

— Ну! — нетерпеливо крикнул Индзаги. — Я ведь делал всё в точности так же!

— Да? — улыбнулся я. — И наверняка в конце пробовал, что получилось?

—