С обратной стороны избёнки белел узкий череп с разлапистыми рогами…

Сохáтый!

По приставленному к избушке бревну с зарубками Гришка взобрался вверх и заглянул под хлипкую кровлю. На медвежьей шкуре увидал выструганных из дерева, замотанных в тряпицы яйцеголовых кукол. Они пялились на него узенькими глазками, их плосконосые медные личины поблёскивали в полумраке и скалились. Гришка отпрянул и снова перекрестился. Нога соскользнула с бревна, и он рухнул вниз, зашиб спину. Губы сами зашептали «Отче наш»…

Как же так? Ни обрыва, ни реки. Место гиблое и совсем не походит на то, отколь я переместился. Токмо кедры кругом. Значитца, всё ещё в Сибири.

Слева хрустнула ветка. Гришка вздрогнул. Глаза цеплялись за каждый торчащий из-под снега сук.

Может, Андреича всё-таки вынесло вместе со мной?

Но кругом не было ни души. Гришкина голова разламывалась от боли.

Но почему? Почему он меня не послушал?

Гришка с тоской поглядел на часы. Стоят… Приложил руку к уху… Не тикают.

Он не должен был… – Гришка опустился на лёд, обнял колени. – Серёжа… Что я ему скажу? Что я убил его отца?

Тело закачалось из стороны в сторону, словно тяжёлый колокольный язык. Боль не отпускала, росла, звенела, заливала уши, глаза, затылок… Казалось, вот-вот разорвёт голову на части.

– Отчего так? Отчего я причиняю горе всем, кого люблю? Андреич… – Гришка перекрестился и хотел крикнуть «прости», но из горла вырвался истошный вопль. – А-а-а…

Не помня себя, он молотил кулаками по насту. Ветер безжалостно стегал мокрое от слёз лицо…

И вдруг за спиной что-то глухо стукнуло. Раз, потом ещё один. Два длинных, три коротких.

Гришка вскочил на ноги и обернулся. Под «тряпичным» кедром сидела пятнисто-бурая чернохвостая птица и долбила снег крепким смоляным клювом.

Тук-тук, тук-тук-тук… Она ловко вынимала из-под ледяной корки орешки, раскалывала скорлупу и жадно их заглатывала.

Кедровка! Тот самый звёздный ворон! Может, энто всего лишь сон? И я снова обратился птицей? – Гришка посмотрел на свои руки. Дрожащие, посиневшие от холода пальцы…

Не крылья. Значит, явь. – Гришка сгрёб немного снега и запустил им в чернавку. Птица отпрыгнула в сторону, но не улетела. Покосилась на обидчика цепким раскосым глазом. Снова застучала по насту клювом.

Рядом с ней Гришка заметил поблёскивающий чеканным боком ушастый котелок. Он поднял находку.

Котелок был полон безделушек – фигурки птиц, зверей, наконечники стрел и ещё не пойми чего. Металл был не ахти какой, зеленовато-чёрный. Гришка высыпал нехитрые сокровища на землю, прихватил с собой котел и пошёл прочь.

Продираться обратно сквозь бурелом и просевшие сугробы было непросто. Сапоги были велики, то и дело проваливались и слетали с ног. Гришка вернулся туда, откуда начал обход. Сбросил сапоги, достал из мешка проверенные, битые временем ботинки, зашнуровал покрепче.

Хоть и начисто промокшие, зато не свалятся!

Дрожь пробирала всё сильнее. Гришка похлопал себя по рёбрам. Вскарабкался на молодую сосну. Руки знали своё дело, споро цеплялись за ветви и сучки. Не раз им приходилось взбираться на лысый масляный столб за петушком или новенькими сапожками. Припоминать эту ярмарочную забаву Гришке было приятно. Даже на душе просветлело. Плечи согрелись от натуги, налились жаром. Вдруг он заметил скользнувшую между стволами тень. Замер…

– Есть кто? – Его осторожный окрик прокатился по лесу.

Почудилось…

Гришка вскарабкался выше. Спохватился и остановился саженях в трёх от земли. Дальше не полез – и так видно, что кругом непролазный лес. Справа приметил белую рогатину талой, но до сих пор не вскрывшейся реки. Глянул на солнце. Смекнул, как к воде добраться.

Один день ходьбы, не боле. И ни одной полоски дыма аль жилья какого – безлюдная тайга. Но кто-то же привязал тряпицы к дереву и оставил под деревом котелок?.. Водится тут люд… Чую, человеческим духом веет… Токмо вот стоит ли попадаться на глаза энтому человеку?

Гришка спустился на землю, ножом срезал у сапог голенища. Получились справные калоши. Натянул их поверх ботинок.

Так-то лучше.

Перевязал котёл бечевой, перекинул поклажу через плечо, достал из мешка коробок спичек, сунул за пазуху – чтобы скорей просохли, обернулся спиной к солнцу и двинулся на восток.

Ежели поспешать, вконец не озноблюсь, своим жаром согреюсь.

Несколько часов пробирался сквозь обледенелую чащу. От прогáлины к прогалине. Дивился мёртвой тишине… Даже ветер стих. Оставил его один на один с тяжкими, звенящими в ушибленной голове вопросами.

Что сталось с Галей? Добралась ли до дома? Может, хоть ей повезло? Вряд ли… Неспроста Андреич спустился в шахту предупредить. Помнится, он кричал, что спутал какой-то датум. Значитца, мы не в наше время отправились. А куда? Один Бог ведает… И почему порознь, ежели в один портал угодили? Свижусь ли теперича с ней? А со своими? С Серёжей?

Гришка остановился, когда свечерело, огляделся. Всю дорогу ему чудилось, будто чьи-то глаза буравят спину. Цепко, неотступно. Но кроме проклятой кедровки никого не заметил. Ни разу не хрустнула ветка, никто не откликнулся на его заунывный зов.

Неужто она? Глаз у птицы чёрный, въедливый… – Гришка горько усмехнулся своим мыслям.

Небо почернело, за спиной багровели рваные клочья весеннего заката. Подмораживало. Поджилки тряслись. Ноги наливались свинцом. Выдергивать их из снега было всё труднее и труднее, с каждым шагом наст становился твёрже, острыми краями раздирал в кровь посиневшие от холода щиколотки. К горлу подступала кровь. В ушах горячо стучало. Спасала подобранная в лесу коряга. Гришка цеплялся за неё омертвевшими от холода пальцами и заставлял себя двигаться вперёд. Медленно, неотступно. Чтобы выжить.

Когда стемнело, он совершенно выбился из сил, разгрёб потемневшую хвою и рухнул под дерево – передохнуть. Рубаха под непромокаемым плащом почти просохла, а штаны всё ещё тяжелели от влаги. От земли тянуло могильным холодом. Озноб пробирал до самых костей.

Гришка вспомнил матушкину присказку супротив лихорадки:

– Марья Иродовна, приходи ко мне вчера! – повторил он трижды.

Не помогло… Вынул из-за пазухи спичку, чиркнул… Без толку. Стянул мокрые башмаки. Растёр босые ноги, сунул в калоши. Вспомнил про припасённую с утра еду. Есть отчего-то не хотелось. При мысли о чесночном запахе колбасы к горлу подступала тошнота. А вот от горячего чаю он бы не отказался. Пить хотелось жуть как… Гришка закинул в рот снега. Холод ожёг губы, язык, пробежался мурашками по всё ещё тёплой спине. Он растопил во рту ледяной ком, с трудом проглотил.

Дойду до реки, и что дальше? Кто я здесь? Тварь бесполезная?

Гришку охватила безнадёга. Он чувствовал, как остывает его нутро, но двинуться не мог.

Надобно что-то делать. Но что?

Эта беспомощность была для Гришки хуже смерти, душила его железными лапами… Он