помогала, сколь ни стучал по дереву и ни выворачивал наизнанку одежд – всё зря. Гришка изголодался, выбился из сил. Еле волочил ноги…

Когда совсем не было сил идти, разводил костёр, кипятил воду, бросал туда прошлогодние можжевеловые ягоды, жевал сосновую смолку. Тем и спасался. С каждым часом кашель становился всё сильнее и уж совсем долбил без передышки. Вырывал из тяжёлого, придавливающего горячкой сна, разрывал нутро. На четвёртый день Гришка уже почти выбрался к реке, углядел вдали её побуревшую набухшую ледяную корку с чёрными пятнами прибрежных проталин. Но продраться к берегу напрямки, сквозь валежник у него не получилось, пришлось делать крюк, и немалый.

Узкая тропа вилась вдоль талого болотца. Здесь-то он и угодил в ловушку. Кто-то установил деревянный самострел рядом с тропой. Устройство было так ловко припрятано среди молодняка, что он не заметил натянутой под ногами тонкой жилы и в этот раз подставился точно под стре- лу. Металлический наконечник впился в бедро. Гришка взревел и попробовал вытащить стрелу, но древко было очень тонким и обломилось. Вытянуть наконечник ему оказалось не под силу. Штаны медленно темнели, наливались бурой кровью. Гришку колотил озноб, руки не слушались. В надежде отыскать помощь он побрёл к берегу.

Сейчас я отдал бы всё что угодно, лишь бы встретить человека. Но, видно, крепко разгневал я хозяина тайги, раз он решил наслать на меня столько напастей!

Небо заволокли чёрные тучи. Ветер клонил толстенные деревья к земле, точно ивовые прутики, противился каждому шагу.

И даже кедровка оставила меня…

Сумасшедшая гроза застала Гришку на берегу, у старой корявой лиственницы. На изрытом трещинами чёрном стволе кто-то вырубил суровый человеческий лик.

Всё-таки есть здесь люди…

– Эй, кто-нибудь, помогите! – прокричал Гришка из последних сил.

Хриплый крик утонул в раскатах грома. Сквозь багряные тучи пробивались вспышки молний, дождь плетью хлестал Гришкину спину. Силы покинули его.

Всё кончено! Мне отсюдова не выбраться… Никогда…

В этот миг молния осветила небо. Обезумевший от огненной вспышки ветер просвистел меж стволов и сшиб Гришку с ног. Он рухнул на колени, перекрестился и зашептал слова прощальной молитвы.

Озверев от его слепой покорности, ветер взвыл и с корнем вывернул лиственницу из промёрзшей земли. Дерево со страшным треском рухнуло наземь, чудом не задев лежащего на земле Гришку.

Под вздыбленными, коряво тянущимися к небу корнями разверзлась огромная яма. Стараясь не обращать внимания на дикую боль в бедре, Гришка дополз до неё на четвереньках. Заметив зацепившуюся за корень деревянную куклу в тряпичных лоскутах, он сорвал её и прижал к груди, точно живое существо. Вместе с ней укрылся в земляной норе.

Я укрою тебя от бури, моя деревянная спутница… А может, спутник… с ходу и не разберёшь…

Гришка прижал колени к груди и почувствовал, как дрожь отпускает, тело становится легче, боль растворяется в темноте, где-то в небесной вышине разгорается тихий приветный свет…

Разорвавший ночную тишину гром на мгновенье вырвал его из забытья. Полыхнула молния, выхватила из мрака приближающуюся к нему коренастую фигуру, одетую в короткий, отороченный мехом, подпоясанный кожаным поясом тулуп. Человек легко скользил по насту широкими снегоступами. Из-за его правого плеча торчали лук и стрелы, на левом сидел мокрый и всклокоченный звёздный ворон…

Глава 7

Тама, амба!

Пробудил Гришку докучный солнечный луч. Он разлепил глаза, увидел низкий бревенчатый потолок с дырой посередине. В дыре зыбким радужным маревом плескалось небо, словно елейное масло проливалось на земляной пол, кружило-хороводило неугомонные пылинки. Аккурат как в минувший рождественский сочельник в мамином приюте. Тот самый, когда я развлекал детишек картинками. Будто вчерась было…

Гришка видел всё как наяву… Вот он зажигает фитиль керосиновой лампы, глядит, как поблёскивает в темноте латунный объектив волшебного фонаря, открывает боковую дверцу ящика, задвигает в него лампу, откидывает крышку трубы. По комнате разливается терпкий дух прогорающего керосина и нагретой жести. Из объектива вырывается жёлтый луч. Он направляет его на светлый кусок штукатурки над комодом. Выуживает из картонной коробки стеклянную картинку и вставляет её в держатель. На стене появляется туманное пятно. Крутит винтик на оправе – пятно обращается в хлев с люлькой, а в ней – младенец. Над ним яркая звезда, она тянет к мальчонке свои лучики. Малец улыбается… Облепившая Гришку детвора весело хохочет, самые непоседливые норовят сунуть палец в поток света, матушка в освещённом лампадой красном углу читает Евангелие…

Тучка заволокла кусок неба. Луч исчез. Ресницы смахнули горячую слезу.

Жив… Всё ещё жив!

Гришка перекрестился. Прочёл благодарственную молитву. Огляделся.

То ли изба, то ли чулан?

Немудрёные, уходящие прямо в землю стены. Затянутое рыбьей кожей оконце. Посреди полуземлянки – открытый глинобитный очаг с пристроенными по краям рогатинами. В нём теплится огонь, вьётся дымок, тянется к прорубленному в потолке лоскуту неба. К краешку очага пристроены крошечные глиняные человечки с угловатыми головами. Повдоль расходящихся вширь стен – земляные лежанки, крытые хвойными ветками и мехом. На одной из них – Гришка… Без портков, прикрыт тяжёлой мохнатой шкурой. Супротив него вход с обитой кожей дверью, посаженной на обтёсанный сук. Неподалёку ещё одно сложенное из камней кострище. За ним тул[25] со стрелами, лук, рогатина[26] с острым металлическим наконечником. На прикрытом берёстой земляном полу – домашняя утварь: ножи, миски, плошки, глиняные горшки-плоскодонки, берестяные туеса[27] с диковинным узором, здоровый ушастый чан…

Ни тебе красного угла с иконами, ни печки с запечьем… С виду тесная охотничья избушка. Токмо вместо ружья – лук!

Гришка попробовал пошевелить ногами. Левое бедро всё ещё болело. Он перевалился на правый бок, снял с раны пропитанную вонючим взваром тряпицу, глянул, что там…

Наконечник от стрелы кто-то вынул. Рану, надо полагать, зашил. И давненько. Теперь на её месте красовался косой алый рубец. Гришка потрогал голову, на виске даже отметины не осталось.

Энто ж сколько я здесь без памяти провалялся?

Скинув ноги наземь, Гришка попробовал приподняться. Ослабшие колени подкосились. Он рухнул на лежанку, оглядев обтянутые прозрачной кожей ноги, пересчитал впалые рёбра.

Да уж… усох! Ежели ободрать, и башмаков приличных не выйдет.

Закашлялся. Не как в лесу. Влажно и уступчиво.

Ничего – кость есть, Бог даст, мясо нарастёт!

Гришка заметил в углу стопку своих вещей, придавленную почерневшей от времени куклой, которую он нашёл под лиственницей. Глаза-бусины деревянного болвана блеснули.

Он взял его в руки, коснулся острого носа, разглядел под ветхой одёжей огромные пятипалые ладони, вырезанную со спины длинную косу, коротенькие сдвоенные