вспомнилась Гришке вдруг сказка про то самое бесовское копытце, из которого пить нельзя, и одолел его страх.

А Косыр тощие Гришкины руки щупает и что-то на басурманском своём языке приговаривает. Показывает корявым пальцем на его глаза, уши, губы… Гришка коровой мычит, головой вертит, рукой отводит миску в сторону, хоть и видит, что Косыр сердится.

Ой, чую я недоброе… Неужто придётся пить энту гадость? Не обижать же его отказом. Того и гляди осерчает и изрубит меня самого на куски, а уши мои на похлёбку пустит!

Взял Гришка миску дрожащими руками, перекрестился, зажмурился, сделал глоток, с трудом протолкнул солоноватую жижу в глотку, утёр проступивший на носу пот.

Ох, как мутит, обратно наружу просится! И была же мысля незаметно в землю сплюнуть…

Попробовал Гришка губами оленьими закусить, да пережевать не смог.

Точно подошва в рот попала!

Повозил во рту да выплюнул, чтобы не стошнило.

Косыр усмехнулся, взял с миски варёное сердце, протянул ему. И тут Гришке уж совсем придурнело…

Чур меня, чур!

Видать, он так побледнел, что Косыр не на шутку перепугался и сам уложил гостя на лежанку…

Когда хозяин закончил пир, Гришкина хворь вмиг отпустила. Похлебал он рыбной похлёбки, пожевал кусочек поджаренного на сосновых ветках мяса и сделал вид, что сморило.

А Косыр сердится, глазищами по сторонам зыркает, головой недовольно мотает. Гришка сквозь прикрытые веки заметил, что посох криво стоит, его даже пóтом прошибло.

Видно, смекетил, что я посоха касался! Вона как руки затряслись, глаза недобро прищурились.

Косыр сплюнул, что-то недовольно буркнул и вышел вон… И решил Гришка, что ему конец.

Зашибёт ведь!

А Косыр вернулся как ни в чём не бывало, с зайчихой в руках. Та глаза пучит, трусится.

Ну и ну! Однако, решил знахарь за меня на безвинном зайце отыграться.

Косыр же посадил зайчиху на колени и принялся доить, точно бурёнку дойную, а сам всё бурчит:

– Нёмат, нёмат… – Надоил несколько ложек заячьего молока, слил в крошечную плошку, протянул Гришке. – Нёмат[37], Яриска!

Тут-то Гришка и сообразил, что Косыр его своими угощениями пытается на ноги поставить.

Да уж! Не лечиться – худо, а лечиться – ещё хуже! Придётся стать зайцу лесному молочным братом… – Гришка вздохнул, но с огнём больше играть не стал, выпил всё до капельки. – Молоко всё же. Хоть зайчиха и не бурёнка, да тож Божья тварь!

Косыр сразу подобрел, уселся в угол, принялся шкуру скоблить. Скоблит, а между делом трубку курит, брагу вонючую потягивает, Гришке целебный чай из трав да можжевеловых ягод варит, песню свою шаманскую напевает.

Навроде «Дубинушки»…

Так и зажили Гришка с Косыром понемногу.

От угощения басурманского Гришка больше не отказывался.

Чего кобениться? С волками жить – по-волчьи выть… Да и сил набираться надо.

На сибирском настое, заячьем молоке да на свежей оленьей кровушке Гришка быстро на поправку пошёл. Крестился да пил, «прости, Господи» приговаривал. Но зато уж и сам за водой к реке спускался и по хозяйству Косыру помогал.

Наберёт Гришка два полных ведра воды да тянет наверх так, что жилы на шее трещат. А Косыр норовит вёдра у него отнять. Гришка не даёт:

– По пути сам расплескаю – аккурат до половины!

И Косыр сообразил, стал следить, чтобы воды в вёдрах было по половинке, а Гришка хитрил – с каждым днём всё больше наливал.

В первую же неделю справил Косыр Гришке штаны из оленьей замши и куртку-халат, а на голову повязал плат из рыбьей кожи узлом назад. Гришка по лесу так ходил, со- бирал дикий лук, побеги папоротника-орляка, копал корень дикой лилии. А как ноги окрепли да хромать перестал, во всём Косыру подсобить старался.

До раскрытия первых почек они обдирали пластами берёсту и впрок заготавливали. Затемно выезжали на обласке к заводи, освещали воду берестяным факелом да били рыбу вилообразной острогóй.

Однажды утром Косыр с утра пораньше выскочил из землянки и долго смотрел на то место, где широкая речка сливалась с узкой протокой, а потом спешно схватил лук и стал сбираться на охоту. Гришка тоже пригляделся к реке и заметил в заводи уток, увязался с Косыром на охоту.

Благо идти пришлось недалече.

За раз меткий старик настрелял семь утиц.

С ходу, толком не прицеливаясь!

Тама едва успевала таскать к ногам старика добычу. А Гришка даже тетиву лука натянуть не смог.

Стыдно сказать, мóчи не хватило…

Вечером Косыр долго колдовал над добытой птицей. Шептал что-то, напевал, кланялся. А на следующий день, на рассвете ощипал уток, собрал всё до последней пушинки в мешок и сварил дичь в котле. Первую чашку жирнющего бульона плеснул на головастых болванок. Задобрил своих шаманских духов. Потом зачерпнул чашкой жёлтую ю́шку и отправился в лес. Неподалёку от землянки нашёл обвязанную тряпицами приземистую берёзу. Гришка приметил под ней вырезанную из пня трёхголовую птицу. Косыр намазал утиным жиром все три головы, привесил к берёзе несколько цветных лоскутов, один протянул Гришке.

После этой забавы они вернулись в землянку и устроили пир – ели разваренное утиное мясо и пили крепкий бульон. Косыр так развеселился, что надел парадный халат с бахромой, обвесился железными побрякушками и на Гришку нацепил разукрашенный красной каймой нагрудник, заставил вместе с ним плясать птичий танец.

Кружили Гришка с Косыром у берега, как две бешеные утки, размахивали «крыльями», гортанно гыкали. Потом шаман вынул из халата маленькую железную петельку, приложил её к губам и, подёргивая гибкую тетиву ладонью, заиграл басурманскую мелодию.

Гришку даже пот прошиб от этого звука. Показалось ему, будто деревья вековые завыли, заскрежетали кореньями. Голова у Гришки пошла кругом. Но ноги его не останавливались – кружили, выделывали вслед за Косыром неуклюжие движения…

Когда мелодия закончилась, Косыр со словами «Пынгыр, Яриске» протянул инструмент Гришке. Тот послюнявил петельку, подёргал тетиву. Не сразу сообразил, как извлечь красивый и правильный звук. То и дело Гришку пробивал смех, да и Косыр, глядя на него, жмурился от счастья… А потом вдруг посуровел, завернул утиные косточки в лоскут, и они с Гришкой отправились на обласке по узкой протоке к тому самому кедру с тряпицами…

На закате Косыр вложил утиные кости в кедровое дупло. Превратившись в понурого старика, он заунывно пел и пританцовывал возле корявого ствола. А Гришке было не до плясок. В этом месте душа его наизнанку выворачивалась, наполнялась тяжёлым поминальным звоном…

После прилёта уток каждый день Косыра с Гришкой баловало солнышко. Они прикормили молодых оленят… Мамка в яму-ловушку угодила, а оленята сиротинками остались. Справил Гришка для малышей отдельный загон и вызвался за ними приглядывать.

А как река чуток растеплилась, стали рыбачить по-новому. Тонкие сосновые плашки сплетали меж собой черёмуховой дрáнкой – саргóй или