слюной, издал душераздирающий вопль. Гришка привстал, выронив нож из рук, попятился к чуму и застыл на месте. Покачивая здоровенной лохматой башкой, зверь пошёл на него…

Гришка не мог оторвать взгляд от его мутных, налившихся кровавой яростью глазниц. Медведь обездвижил его, точно заворожил… Гришкины колени подогнулись, он жалобно вскрикнул и рухнул на землю, укрыл голову руками, оставив на растерзание привыкшую к кручёной плётке спину. Замер, ожидая, как когтистая пятерня пройдётся по рёбрам, сорвёт с них похолодевшую кожу. Со скрежетом сжал челюсти и взмолился о пощаде.

– Ангáй, Мыдя! [42]– хриплый голос Косыра заставил Гришку вздрогнуть.

Он поднял голову. Между ним и медведем стоял шаман. Он держал в руке длинную, обвитую берёстой палку. Примотанный к ней острый клинок смотрел в землю.

– Ангáй, ийя! [43]– повторил шаман полушёпотом, в его глазах застыла мольба.

Медведь вдруг остановился, его налитые кровью глаза дрогнули… Зверь тяжело опустился на передние лапы, мотнул рыжевато-бурой башкой, точно желал стряхнуть навалившийся на него морок, хрипло рыкнув, выпустил из раздутых ноздрей густой пар.

Шаман вдруг сделался ласков, принялся по-своему, по-басурмански увещевать зверюгу, словно провинившегося мальчишку. Тот стыдливо пятился, клонил голову, будто прощения просил, а потом вмиг скрылся среди деревьев.

Косыр поднял с травы потерянный Гришкой нож, протянул его владельцу, отвёл взгляд в сторону. Гришке показалось, что в глазах Косыра стояли слёзы… Стыд ожёг Гришкины щёки.

Трус! Нож выронил, себя защитить не смог. Таму не уберёг!

Он со всех ног бросился к собаке:

– Тама, милая!

Почуяв Гришкины руки на своей шее, собака пошевелилась, открыла слезящиеся глаза.

– Жива, милая моя… жива!

Гришка поднял её, уткнулся размокшим носом в тёплую влажную шею, осторожно понёс к чуму.

– Тамочка, родная моя, потерпи, я тебя молоком заячьим выхожу… Токмо не умирай, слышишь? Не умирай…

Косыр глянул на Гришку исподлобья, молча покачал головой. Отнял у него собаку, опустил её на траву. Обхватив сухими почти чёрными ладонями длинную морду, закатил глаза, заголосил, выводя горлом заунывный мотив…

Пока шаман колдовал над Тамой, Гришка тихо молился. Благодарил Господа за чудесное спасение, слёзно просил сохранить жизнь безвинному существу, бросившемуся на его защиту.

Как только они с шаманом закончили свои молитвы, глаза Тамы закрылись, тело её ослабло, раздувающаяся грудина опала, выпустила хриплый прощальный стон.

– Нет! – прокричал Гришка. – Нет!

Шаман коротко стукнул его в спину, прикрыв обжигающе-шершавой рукой горячие Гришкины губы, шепнул:

– Тсс…

Гришка пригляделся к лежащей на траве собаке и приметил, что живот Тамы едва заметно колышется.

– Спит! – слёзы хлынули из Гришкиных глаз. – Спит, бедовая…

Глава 8

Шаманская дорога

Тама понемногу оправлялась от немощи, а вот Гришка места себе не находил. Понимал, что в этом лесу ему без Косыра не выжить.

Не может же шаман нянчиться со мной, аки с младенцем?

Подумал-подумал Гришка и попросил Косыра обучить его тому, что тот умеет. Шаман без промедления взялся за дело.

Поставил Гришку к дереву, отошёл десятка на три шагов и с разворота выпустил в него стрелу из лука.

Гришка и пикнуть не успел, как томар, тупой деревянный наконечник, которым Косыр обычно оглушал пушного зверя, лупанул его по плечу так сильно, что спину вдавило в дерево. Гришка рванул ворот пошитой из крапивного волокна рубахи. На плече пылал багровый след.

– Косыр, ты чего?

Шаман не ответил, сделал шаг вперёд, стремительно вскинул заряженный лук и выстрелил ещё раз, в бедро…

Боль пронзила Гришкину ногу.

– Ты чего, ума лишился? – заорал Гришка и, заметив, что третья стрела уже в тетиве, отпрыгнул в сторону.

В этот раз Гришке повезло, просвистело над ухом. А шаман всё шагал и шагал в Гришкину сторону. Шаг – выстрел, шаг – выстрел… С каждым разом всё больнее и больнее. Пока стрелы не кончились. А было их – с дюжину. Девять из них достигли цели.

Гришка стёр рукавом слёзы.

Хорошо хоть тетиву в полную силу не натягивал…

После тренировки Косыр как ни в чём не бывало растёр Гришкины синяки какой-то вонючей мазью, хлебнул браги, выкурил трубку и принялся мастерить лук.

Гришка с Тамой сидели на траве и глядели на шамана в четыре глаза. Тама с любопытством. Гришка со злобой… Одна стрела пришлась в самый раз по его прежней ране, и теперь бедро нещадно ныло…

Киби́ть[44] шаман смастерил из двух деревьев. Внутреннюю часть вырезал из берёзы, внешнюю – из сосны. Древесину брал с южной стороны дерева. Выструганные дуги гнул над паром, скреплял полосками вываренной бересты с помощью рыбьего клея. Чтобы дуга была гибкой, меж берёзовой и еловой частями прокладывал лосиные сухожилия. Нижнюю половину сделал длиннее верхней, к выступающим концам приклеил рогатки из высушенных черёмуховых веток – для крепления тетивы. Почти готовый лук обмотал полосой бересты и примерился. Лук вышел с Гришку ростом.

Пока оружие просыхало, старик возился с берестяным тулом. Стрелы справил лёгкие и прочные, с тетеревиными перьями. Наконечники вырезал из кости и дерева. Припрятанные в амбаре бронзовые с тремя острыми шипами у основания и орлиным оперением приберёг. После взялся за тетиву. Узловатыми проворными пальцами скрутил крапивную кудéль[45], долго вымачивал её в горячем клее, вытягивая, сноровисто наматывал на деревянные бруски и сушил, а потом снова вымачивал. Работал быстро, но без торопливости. Как только тетива обрела звонкую тягучесть, Косыр оклеил её берёстой и уж тогда закрепил в рогатках. Проверил, крепко ли сидит…

Канительную работу шаман разбавлял весельем. Каждый Божий день стрелял в Гришку томарами. После учил обра- щаться с ножом и техой, той самой рогатиной с клинком на конце.

Науку обращения с ножом Гришка освоил быстро. А вот длинная палка в его руках поначалу бестолково болталась, мешала. Цепляясь за землю, то и дело выдирала с корнем дёрн. Но как только шаман вышел на Гришку с такой же рогатиной, сразу пригодилась. Гулко отбивая удары шамана, она прытко вылетала из трясущихся Гришкиных рук.

Стоило ему остаться безоружным, Косыр с каменным лицом ожигал Гришку клинком, хоть и по верхам, но до слёз и крови на закушенных от злости губах.

С каждым новым синяком и царапиной Гришка становился злее. И уж совсем сон потерял. Маялся ночами в душевной муке, сбежать хотел.

Токмо куда бежать-то? Навстречу бурому?

Но со временем Гришка привык, обучился не замечать боли.

А синяки да царапины… Так, мелочь… на живом всё заживёт. Боль-матушка приживчива да приурочлива.

Вот и прижилась боль, словно родная. Первой помощницей Гришке