вспомнил деда. Тот всегда приходил ему на память, когда одолевала тоска. На каждую беду у него имелась своя прибаутка. Стоило Гришке нос повесить, как дед срамил его, бестолкового:

– Ох, Гришаня, снова унылый дух кости твои сушит! Охолонись, помолись да улыбнись!

Припомнил Гришка торчащие в стороны дедовы усы, тощий петушиный кадык, пытливые с прищуром глаза. Улыбнулся. И сама полилась путеводительная молитва Богородице:

– О, благая спутнице и защитнице моя! Усердно молю Тя, да не ползок путь мой сей будет, руководствуй мя на нём и направи его…

Окончив молитву, Гришка вынул из мешка кусок хлеба с колбасой. Отломил шмат, сунул в рот, принялся перемалывать его зубами…

А кедровка тут как тут. Трясёт чёрным хвостом, в глаза заглядывает. Подкинул и ей хлебушка.

– Божья тварь, и тебе забота требуется. – Остаток положил на трухлявый пень, хозяина лесного задобрить.

Поел, будто бы и обогрелся чуток…

Безлунная мгла загустела. Гришку морило. Глаза закрывались. Не хотелось разлеплять тяжёлые веки. Вдруг среди деревьев дрогнули огоньки.

Два горящих глаза?

Огоньки приближались.

Волк?

Гришка схватил корягу и вскочил, вынул из мешка фонарик. Луч света выдернул из темноты узкую востроглазую мордочку…

Лисица!

Гришка выдохнул. Зверь подошёл ближе. Застыл в нескольких шагах. Внимательные глаза заглянули прямо в душу.

– Здравствуй! – прошептал Гришка.

Рыжая повела носом, вдохнула морозный воздух, распознала человеческий дух. Сообразив, что ей ничего не угрожает, вильнула хвостом, направилась к соседней сосне. Взобравшись передними лапами на толстый ствол, рыжая вытянула нос в терпеливом ожидании…

Вдруг по стволу юркнула пегая рыжеухая белка, растеклась по дереву, подобралась к подруге, потерлась мордочкой о лисий нос, задорно пустилась наутёк. Лисица тронулась за ней, пытаясь добраться до плутовки передними лапами. Та не давалась…

Салочки! – Гришка снова улыбнулся. – Этим двоим нет до меня дела. Словно и нет меня здесь! Они в тайге хозяева, а я так, бесчувственное бревно… А ведь я и есть бестолковая меднолобая деревяшка. Сказал бы всё Андреичу, глядишь, переменил бы и его, и Серёжину судьбу в светлую сторону. Так нет же – алчность обуяла, про всё на свете забыл. Золота захотелось… Как теперича себе простить?

Вдруг белка юркнула под раскидистую крону, и салки оборвались. Лиса растаяла в темноте. Над Гришкиной головой качнулась сосновая ветка. Он направил на неё фонарь. Разглядел кедровку. Звёздный ворон склевал хлеб и теперь бессовестно пялился на него сверху.

Вот бесовка пятнистая!

Птица, точно подслушав Гришкины мысли, стукнула клювом по застрявшей среди ветвей шишке. Та свалилась вниз и больно стукнула его по макушке.

– Кыш, окаянная! – крикнул он и вдруг расхохотался.

Кедровка слетела вниз. Шлёпая по снегу трёхпалыми лапами, добралась до шишки, ухватила её длинным клювом и скрылась.

Гришка пошарил по дереву фонариком, но пятнистую не нашёл. Его снова затрясло, зубы громко застучали, он потуже обернулся плащом. Тот и не грел вовсе, но хотя бы не пускал сырость под рубаху. Гришка свернулся калачиком. В глазах у него помутнело, дрожь унялась, всё куда-то поплыло. Поляна, раскидистый кедр… Ноющие от холода и боли ноги утонули в густом тумане. Щёки полыхнули, разом перестало колотить, по телу поползла приятная горячая истома…

Разбудил его резкий тычок в макушку. Утреннее солнце резануло по глазам. Гришка огляделся…

Лес светился капелью. Где-то весело распевали птички. Сверху, прямо над ним, по корявым веткам сновала кедровка. Рядом с ним валялась кедровая шишка…

– Опять ты? Вот бесноватая! Я тебе покажу, как шишками кидаться… – Гришка погрозил кулаком кедровке и потянулся за шишкой, но вдруг заметил, что не чувствует холода… Несмотря на утреннюю свежесть, его щёки горели жаром, разгорячённое тело вяло растекалось по земле, голова гудела.

– Горячка! – догадался он и заставил себя подняться.

Земля покачивалась под его ногами, словно палуба плывущего парохода, горло саднило, грудь разрывал приступ удушливого кашля. Кедровка сорвалась с дерева и назойливо закружила над Гришкиной головой.

Он вынул из мешка нож, наломал кедровых веток, накрошил на землю хвои, срезал с сухих брёвен кору, разложил её вокруг котелка. Достав из-за пазухи спички, чиркнул. Спичка занялась. Гришка кинул её в хвою. Та вспыхнула и затрещала. Поблагодарив заступницу, пресвятую Богородицу, он зачерпнул рукой снег и закинул в котелок. Через четверть часа Гришка жадно глотал настоянный на кедровой шишке горячий чай и закусывал хлебушком.

Подкрепившись, он глянул на часы. Отыскал солнце… Покрутил колёсико. Выставил стрелки на полдень. Секундная дрогнула и побежала по кругу…

Жар спал, его снова знобило.

Нужно идти… – Справившись с тягой снова завалиться на прелую хвою, Гришка собрал вещи и двинулся в путь. Сколько шёл – не помнил. То и дело падал на снег, хватался за корявый посох, вставал. Дышалось тяжко, земля качалась и уплывала из-под ног. Ветки цеплялись за плащ и штаны, хлестали по лицу, измывались. В сумерках он вышел к обнесённой земляным валом прогалине.

Посреди пятнистой, протаявшей поляны зиял сложенный из камней мёртвый очаг. Вокруг очага, словно лепестки оборванной в гадании ромашки, торчали продолговатые холмики. Просевшие, едва вытаявшие, покрытые прелой травой. Среди них выделялся один высокий, проглядывающий из-под снега глинистой пятнистой плешью.

В сторонке, среди прозрачных берёз, Гришка заметил пристроенную на четырёх опорах долблёную лодочку. Собрался с силами, добрёл до берёз, с трудом вскарабкался к лодке по притулённому к ней бревну, заглянул внутрь, увидел в долблёнке почерневший берестяной свёрток. Рядом с ним валялись незамысловатые игрушки: вырезанные из дерева птичка и лось, безглазая берестяная личина. По углам темнели кованые фигурки, одна диковиннее другой.

То ли медведь, то ли человек? То ли дерево, то ли семипалая ладошка?

Вдруг откуда-то появилась кедровка и принялась настойчиво кружить над лодкой.

– Крэй-крэй! – жалобно скрипел её голос, напоминал скрежет ржавой калитки.

Гришка дотянулся до стоящей неподалёку берёзы и отломил подсохшую ветку, хотел было разворошить ею свёрток. Но ошалевший звёздный ворон набросился на него, чуть не опрокинул наземь, зашёлся пронзительным замогильным карканьем… И вдруг страшная догадка осенила больную Гришкину голову:

Это же домови́на[23], а там на прогалине – басурманский погóст[24]. Вот нехристи, хоть бы ребёнку крест справили!

Гришка выронил из рук берёзовую ветку, махом скатился со своего насеста, краем глаза заметил просвистевшую над ухом стрелу. Стрела гулко воткнулась в бревно. Спотыкаясь и оскальзываясь, он бросился наутёк, но погони не заметил. На бегу обернулся, глянул туда, откуда прилетела стрела, ни- кого не заметил, только присевшую на земляной вал пятнистую птицу…

Три дня его водило по кругу. И каждый раз он возвращался к проклятому погосту. Дедовская наука не