дом. То, что он издевается над гостями (особенно надо мной), чем-то шокирующим не станет.

Под руку с Ингой мы выходим во двор.

Прохладный ветер гоняет вокруг нас разноцветные листья маленькими торнадо и подкидывает подол голубого плаща моей бывшей невесты. Вновь срывается мелкий дождик.

Мне люто тошно. Улица отрезвляет, возвращает в пережитый кошмар, и я начинаю задаваться вопросом: что, блядь, вообще произошло десятью минутами раньше? Почему я спокоен? Мою невесту… изнасиловали!

Я цепляюсь за эту осклизлую мысль, прогоняю между извилинами: после смерти их совсем не осталось, раз я так умиротворенно иду провожать Ингу к воротам. Господи! Какой же я позорник…

Запустив пальцы в черные волосы на макушке, я оттягиваю их до боли, едва не выдираю клок.

Ну, Сара… убью голыми руками!

Я массирую переносицу, раздумывая о том, как стоял и просто смотрел, когда Рон насиловал мою невесту. Да, я ничего не мог сделать, но от этого не легче. Мне куда проще пережить издевательства над самим собой, это для меня не новое мероприятие, а хорошо забытое старое, однако я всегда был один и мне не приходилось переживать за страдания дорогих мне людей. Я привык жить в вечном страхе. Со временем страх превращается в пустоту, и ты больше ничего не чувствуешь. Подобно спроектированным мной зданиям, я создал для себя раковину, как устрица, и захлопнулся в ней, не давая никому приблизиться, – в месте, где я чувствовал себя в безопасности, где никто меня не достанет. Я всегда мог защитить только самого себя. Ведь кто я без этой раковины? Ничтожный слизняк? Я привык не принимать ничего на свой счет и закрываться в раковине, когда кто-то хочет меня задеть, но мне не приходилось думать о том, как за пределами моей раковины чувствуют себя другие. Страх за других – это… новый уровень беспомощности, к которому я не готов.

Из угрызений совести меня вырывает Инга.

Она испуганно оглядывается и озадаченно бубнит:

– Я же… была у ворот.

В недоумении я округляю глаза.

Полный провал в памяти? Идеально. Сколько зверств может совершить ведьма и остаться безнаказанной?

Я заглядываю в серые глаза Инги, но она заперла свои чувства за сотней железных дверей и яростно смотрит на меня. Ах да… Мы же расстались на той ноте, что я мудак, а она шлюха. И замечательно. Теперь ей будет проще меня забыть.

Я сжимаю ее ладонь в своей и решаю сделать то единственное, что должен – избавиться от Инги. Навсегда. Пора вспомнить, что я несу за эту девушку ответственность.

– Прежде чем уйдешь, я хочу извиниться, Ини. За все, – вздыхаю я.

Я крепко держу ее руку, не давая убежать.

– Не мечтай! – Инга дергается, пинает меня коленом. – Отпусти!

– Забери мое имущество. Пусть юрист составит договор дарения или завещание… – Я замолкаю и не знаю, смеяться здесь или рыдать, осознавая, насколько абсурдны мои слова. Откуда же Инге знать, что она разговаривает с живым трупом? Я поджимаю губы и продолжаю: – Все подпишу. Все, что потребуется. Обещаю. Сделай, как я прошу.

Инга прикладывает ладонь к моему лбу, проверяя температуру.

– Ты чокнулся? – спрашивает она надтреснутым голосом.

– Возможно.

– Рекс, я… нет, так нельзя, – Она жалобно ноет: – Да, ты виноват. И я виновата… очень виновата. Прости за Тима! Это так глупо, Господи! Как мы до этого докатились?

Она обнимает меня и сквозь слезы щебечет:

– Давай вернемся домой. Все можно исправить!

– Мы то и дело грызлись. Ты манипулировала мной истериками, а я, дурак, велся. Иди одна. Я остаюсь.

Инга всхлипывает и крепче обхватывает меня.

– У всех бывают сложности в отношениях. Рекс, ты ведь не сдаешься, не пасуешь перед трудностями. Почему сейчас хочешь все разрушить?

С трудом я заставляю себя промолчать и беру Ингу за подбородок, заглядываю в серебристые глаза. И как ей объяснить? Выйти за пределы этих ворот – недостижимая мечта. Давай, Рекс. Ты должен сделать так, чтобы Инга не вернулась. Обязан. Во имя ее безопасности.

– Прости, Ини… Я люблю Сару. Всегда любил.

Инга отшатывается. С ее плеча падает сумка, шлепается в лужу. И первый раз в жизни я вижу на лице невесты такую острую боль. Она вся дрожит. Вся! Губы, веки, подбородок, ладони… Просто страшно. Наверное, ей больно до смерти. По крайней мере, выглядит она так. Я сам чуть не умер, когда это сказал, а она… видеть надо, жалко ее до чертиков.

– Т-ты не рассказывал о ней, – заикается Инга. – Она свалилась на голову метеоритом. Рекс! Я тебя не узнаю́. Это девушка что, гипнотизерша?!

– Ини…

Я смотрю на то, как по ее скулам скатываются дождевые капли и слезы. Мне нельзя показывать слабость в ответ. Иначе она не уйдет.

– Д-да, да, глупо. – Инга обнимает себя. – Но… прошу тебя. Зачем ты так? Я… не верю. Это бред!

– Придется поверить. Я любил Сару еще до нашего знакомства. Сара… она единственная, кого я любил. Прости, но я начал отношения с тобой только ради того, чтобы забыть о ней. Увы, не вышло.

Мир крутится волчком. Инга отвесила мне пощечину и бежит к воротам. Мое сердце сжимается. К горлу подступает тошнота. Ничего хуже мне в жизни говорить не приходилось. Инга будет ненавидеть меня всю жизнь и не узнает правды.

Я падаю на колени и не моргая смотрю на треснутый камень тротуара – осознаю, что трещины будут разрастаться с каждым месяцем, с каждым годом, а я так и буду заперт в этой тюрьме, пока рассудок не зачахнет. Клетка уже разъедает меня. Этот дом – чан с кислотой, в который меня закинули и наблюдают, как слезает кожа, растворяются кости и обнажается душа, чтобы навсегда погибнуть.

Сара – мой палач.

Деревья переговариваются, склоняют макушки в мою сторону, тянутся лысыми, трещащими ветками. Над головой сияет бронзовый закат. Он тлеет между пурпурных облаков, пробирается между пустых улиц и черепичных крыш, просачивается между щербин асфальта и графитовых стен дома.

Каменный монстр внимательно следит за мной.

Под ногами пролетают грязно-желтые листья, подгоняемые дыханием ветра, они кружатся вокруг икр, кувыркаются по дорожке, несутся куда-то… они шепчут:

«Над головой топор, у горла нож, шагни за дверь и там умрешь».

Поддавшись Инге, железные прутья калитки лязгают о ворота.

Вернется ли она? Я бы не вернулся. Однако Инга тормозит, застывает посередине дороги, видя, как я стою на коленях со стеклянными глазами.

Я смотрю на нее, а она не сводит глаз с меня. Неудивительно. Инга никогда не видела, чтобы я проявлял слабость. Сейчас