Я вновь – в который уж раз – покачал головой.

– Пробовал… однако ты, если не ошибаюсь, желал ему смерти?

– Верно, но не такой. Поставить к стенке и вышибить мозги – вот это дело другое.

Тем временем страж, сбросив форменный плащ, отдал его Джали:

– Накинь-ка. Надевай живо.

– Красный? Великолепно! Впечатляющий цвет, не так ли? – Накинув плащ на плечи, Джали развернула полы во всю ширину, выставила вперед приподнятую на носок и чуть согнутую в колене ногу. – Раджан, не мог бы ты сотворить мне зеркало?

– Возможно, и мог бы, но не стану, – ответил я.

– Ну и не надо. Довольно с меня отражения в его глазах. А ты не стесняйся, гляди, – добавила она, повернувшись к стражу. – Можешь даже потрогать, только без грубостей!

На миг я всерьез испугался, как бы Шкура не пристрелил его, однако от раздумий меня отквлек вовсе не выстрел, а его оклик:

– Отец?..

– Да? В чем дело?

Над болотом поднимался туман. Точно так же, предвещая холодную ночь, стелился вечерний туман над великой рекой, текущей через иной, неведомый круговорот… При виде этой картины мне сразу вспомнился рассказ Крапивы о призраках, на ее глазах поднимавшихся из вод озера Лимна, когда ей с родителями в последний раз довелось съездить туда на отдых.

– О чем ты задумался, отец?

– О туманах. Туманы, Шкура, почти так же неосязаемы, как тени, однако способны соединять пережитое надежней железных оков.

Шкура, обернувшись назад, тоже поднял взгляд к небу. В небесах над болотами парила одинокая птица. На миг мне показалось, что это Орев, однако птица летела своей дорогой, подобно мне, стремясь поскорее вернуться в гнездо.

– В тот раз, когда мы с Крайтом, снявшись с якоря, отправились на поиски Взморник, море тоже затянуло туманом – белым туманом гораздо гуще этого, таким, что с кормы шлюпа носа было не разглядеть, – задумчиво проговорил я.

– Взморник? А кто это?

– Певица, которую мы с полковником Терцо слышим время от времени.

Шкура снова надолго умолк. Я тоже хранил молчание, вспоминая нежные прикосновения пары губ и единственной руки.

Наконец Шкура вновь подал голос:

– Отец, а можно тебя кое о чем важном спросить?

– Разумеется.

– Тебе это наверняка покажется полной глупостью. Наверное, так оно и есть. Но для меня этот вопрос все равно важен.

– Понимаю, сынок.

– А когда… словом, бывает, ты так держишься, будто мои вопросы не очень-то важны.

– Бывает, – кивнув, согласился я. – Бывает, ты задаешь вопросы из чистого любопытства или в то время, как я занят другими мыслями. У меня, видишь ли, тоже есть к тебе претензии, как и у тебя ко мне. Возможно, нам следует внимательнее, терпимее относиться друг к другу.

– Ладно, отец, постараюсь. А вопрос вот в чем. Скажи, понимал ты в мои годы круговорот, где живешь? Круговорот Длинного Солнца?

– В твои годы, Шкура, я там уже не жил. К твоему возрасту мы с твоей матерью уже поженились и твой брат, Жила, уже родился, а произошло все это здесь, на Синем…

Стоило на миг замолчать, память о золотых временах затмили воспоминания о тщетных усилиях и беспросветной нужде.

– Да, здесь. Еще не на Ящерице, однако здесь.

Шкура хотел было что-то сказать, но я предостерегающе поднял руку.

– Так вот, отвечая на твой вопрос: в твои годы я не понимал ни Круговорота Длинного Солнца, ни этого, нового круговорота, и не понимаю их до сих пор. Возможно, кое-что понимаю лучше, чем ты. Возможно. Однако всего вообще не понимаю, нет. Уж не считаешь ли ты, что я нарочно утаиваю от тебя знания?

– Да ведь так и есть, отец, – твердо, с легким негодованием отвечал Шкура.

– Вообще-то я уже рассказал тебе очень и очень многое. Но многое из рассказанного ты пропустил мимо ушей, а еще многое, весьма многое отверг как не совпадающее с собственными предрассудками.

– Бывало, – нехотя, скрепя сердце признал Шкура.

– Вот видишь? Когда я был еще младше, чем ты сейчас, и жил в Круговороте, отец, не жалея сил, учил меня управляться с делами в лавке. Учил торговле бумагой, перьями, чернилами, карандашами, счетными книгами и тому подобным. Об этом я тебе, помню, рассказывал.

– Верно, отец. Рассказывал.

– Однако я не желал его слушать. И с тех пор очень часто жалел, что не слушал его с должным вниманием. Понимаешь, ему хотелось, чтоб я, когда он состарится, заменил его в лавке. А я твердо решил: ни за что. И теперь, видя твое внимание, стараюсь объяснить, что могу, таким образом, чтоб ты вспомнил мои объяснения многие годы спустя.

– Но теперь-то я слушаю, отец! Вправду слушаю.

Я тоже слушал – вернее, вновь, как минуту-другую тому назад, вслушивался в тишину, главным образом надеясь услышать что-либо, предвещающее возвращение Орева. Увы, тишину нарушало лишь негромкое фырканье наших коней да неторопливое, мерное хлопанье крыльев куда шире, мягче, чем крылья Орева.

– Или ты так ничего и не расскажешь?

– Посмотрим. Видишь ли, Шкура, об одной вещи, вещи немалой важности, я рассказать не смогу. В прошлом, стоило тебе сверх меры приблизиться к сему вопросу, всякий раз старался сменить тему беседы и, видимо, точно так же стану поступать впредь.

– Ты много чего знаешь о Прежнем народе. Наверняка. Я уверен.

– Нет. Ошибаешься.

Однако возражение Шкура пропустил мимо ушей.

– Сдается мне, они и есть самое главное. Ключ. Разобраться бы с ними, и тогда я разберусь во всем разом – даже куда нас занесло, когда ты думал, что мы отправимся на Зеленый… только это ж был не Зеленый, так?

– Так, – кивнув, подтвердил я.

– А где мы тогда оказались?

– По словам дюко Ригольо, в Круговороте Короткого Солнца. В том самом, откуда его давным-давно силой забрали на борт Круговорота… или, быть может, вернее сказать «в Круговорот Длинного Солнца».

– Но это же древность-то какая, отец, ты сам говорил! Тысячи и тысячи лет!

– Да, говорил, – кивнул я, – и вряд ли намного ошибся. Посему впредь и не стану называть те края Круговоротом Короткого Солнца.

Следующий вопрос меня весьма удивил.

– Как по-твоему, его там, на том большом кладбище и похоронили?

– Ригольо? Нет.

– Сказали же, похоронят…

– И похоронили.

Запирая ворота, страж объявил, что сделает нам одолжение.

– Могу вас коротким путем наверх отвести. Там брешь в стене есть, и я знаю, как ее найти.

Я заметил, что самым кратким путем в итоге нередко оказывается длинный.

– Вот только идти придется через Старое Подворье и подниматься к барбакану изнутри, а это не по порядку, – проворчал он и