Джали поднялась на ноги.

– Без толку! Все без толку! Тридцать лиг пролетела, чтоб дружбу да любовь предложить… вот дура-то!

– Интересно, куда она теперь пойдет? – заговорил Шкура, как только она скрылась во мраке. – Обратно на ту ферму?

Я покачал головой.

– Следует полагать, на ферму к этому времени уже вернулись законные владельцы…

Вздохнув, я запустил пальцы в бороду. Голову до краев переполнили всевозможные мысли.

– Так вот, ты жаловался, что я не делюсь с тобой знаниями в должной мере. Ну а если я прямо сейчас возьму на себя труд рассказать тебе кое-что об ингуми и, возможно, самую малость о Прежнем народе – помнится, Прежние вызывали у тебя особенный интерес, – выслушаешь ли ты меня со всем вниманием? Сохранишь ли услышанное в голове?

Шкура торжественно, церемонно поднял кверху ладонь.

– Клянусь всеми богами, какие ни есть: каждое слово запомню!

– Осторожнее с клятвами, – предостерег я. – Вырастешь – не сдержанное однажды слово напомнит о себе не раз и не два. Начнем с ингуми. Ингуми обожают брошенные дома. Что случилось с крестьянским домом, где мы ночевали, ты знаешь сам. Надвигающаяся война выгнала из дому семью хозяев, и Джали поселилась там почти сразу – возможно, уже в тот же день. Мы с дюко Сфидо, пришедши туда с войсками, застали ее в роли хозяйки и нисколько не усомнились в ее правах. Узнал я ее невольно, однажды ночью, услышав голос, но не видя лица – в то время лица беззубой старухи, весьма отличавшегося от прежнего, от изможденной, чувственной гаонской маски.

– И они запросто такое проделывают? Захотят и меняют обличье?

– Именно. Лепят черты лица руками, будто скульптор из куска глины, а после дополняют лепку румянами, белилами и пудрой. Так вот, с чего я хотел начать: если наткнешься на заброшенный с виду дом или еще нечто подобное и обнаружишь, что на самом деле он не заброшен, что на самом деле там кто-то живет, подозревай хозяина в самом худшем.

– Понял.

– Вот и прекрасно.

Шкура на время умолк, задумчиво глядя в огонь.

– А Джали не может вернуться к нам с новым лицом, прикинувшись кем-нибудь незнакомым?

– Разумеется, может, хотя я льщу себя надеждой вскоре разоблачить притворство.

– А у меня получится? То есть по каким приметам в ней можно ингуму узнать?

– С виду? Верного способа нет… ну, разве что увидишь ее кормящейся либо в полете, – поразмыслив над вопросом, ответил я. – Вдобавок, не доверяй мужчине с пудрой или чем-то подобным на лице, а также женщине, пудрящейся, румянящейся и душащейся благовониями сверх обычного. Да, и даже девчонке, красящейся и пудрящейся с малых лет, – добавил я, вспомнив о Фаве. – Опасайся также тех, кто при тебе ничего не ест либо ест очень мало.

– И, наверное, тех, кого разная живность пугается? – подсказал Шкура. – Вон, наши кони Джали испугались, и Ореву она не по нраву.

– Превосходно! А пуще всего опасайся любого с неловкими, плохо слушающимися пальцами. Любого, кто не умеет либо скажет, будто не умеет писать, и вдобавок не в состоянии управиться с починкой какой-нибудь мелочи, вязкой узлов, вырезанием простейших предметов из дерева… Понимаешь, руки для них непривычны, а без привычки к рукам и разум развивается в этом направлении куда хуже нашего. Представь младенца, родившегося и жившего без рук, и лишь с возрастом ухитрившегося вылепить себе хоть какие-нибудь!

– А еще ты как-то сказал, что они вроде пиявок, – с задумчивым видом напомнил Шкура.

– Вне всяких сомнений. Весьма схожих черт у них множество.

– Мы с Копытом совсем малышами обычно играли у заводей над твоей мельницей.

– Да, помню.

– И как-то раз отыскали одну, просто замечательную, с уймой красивых мальков и пятнистыми лягушками. Кажется, зелеными в синюю крапинку…

Тут он, умолкнув, смущенно опустил взгляд.

– Да-да, и что же?

– Ну, залюбовались мы ими и тут увидели ту пиявку – красную, здоровущую. Видим, плывет она к одной из лягушек, и давай орать: эй, берегись… ну, знаешь же, как у мелюзги водится.

– Еще бы.

– Только лягушка нас, конечно же, не послушала, разинула пасть, и тут я сообразил, что она принимает пиявку за рыбку и хочет сожрать.

– Так ведь они несъедобны даже для Орева, – дабы ободрить его, вставил я. – По-моему, из-за какой-то химии в слизи…

– Ага. Лягушка ее заглотила и тут же выплюнула, а пиявка зашла со спины, где лягушке ее не достать, и присосалась к затылку. Потом вернулись мы туда, видим: лягушка подохла, а пиявки и след простыл. И вот что мне подумалось: на рыбок те пиявки не очень похожи, не настолько, чтоб нас одурачить, но одурачить лягушку той удалось. Лягушка решила, что это малек… да и рыбы, наверное, за малька ее принимали. И точно так же Джали дурачила меня, пока ты не объяснил, что да как. Я думал, в доме две женщины – старуха и молодая, а обеими притворялась Джали.

Я кивнул.

– И вот ты говоришь, они себе руки лепят… а лапы вместо рук вылепить могут? Вроде собачьих, к примеру?

– Наверное, могут. Сам я такого ни разу не видел.

– И настоящего пса одурачат?

– Нет, это вряд ли.

– А еще ты обещал мне много всякого про Прежний народ рассказать, – с явным вызовом в голосе напомнил Шкура.

– Ну, «много всякого» я обещать не мог, так как сам знаю о них прискорбно мало, но кое-что расскажу. Расскажу и постараюсь, чтоб рассказанное имело касательство ко всему, о чем мы говорили нынешним вечером.

Тут на навершие посоха, лежавшего у меня поперек коленей, описав дугу, приземлился Орев.

– Птичка… тут! Твар-рь! Сквер-рная!

– Забудь о ней. Скажи лучше, нашел ли ты подходящий для наших коней путь через болота? Или хотя бы в обход?

Орев взъерошил перья, напыжился, важно расправил крылья, дабы казаться крупнее обычного.

– Птичка – найти! Идти птичка!

– Нет, не сейчас. Сейчас нам нужно поспать, но если покажешь дорогу с утра, мы будем весьма тебе благодарны.

– Ну а теперь тебе, наверное, захочется улечься спать, и я никогда не услышу, что ты рассказать собирался, – посетовал Шкура.

Я, вслушиваясь в хруст ледка под копытами забеспокоившихся коней, о которых только что напомнил Ореву, отрицательно покачал головой.

– Тогда рассказывай! – потребовал он и, дабы прибавить требованию веса, подбросил в костер хвороста.

– О том, что Прежний народ выжили с Синего ингуми, я уже говорил.

Шкура согласно кивнул.

– Случалось ли тебе их видеть? «Их» – то есть Прежних; ингуми ты, если не брать в счет Джали, помнится, видел только издали.

– Нет,