– Ясное дело.

– Этот патера Кетцаль добился такого сходства с престарелым авгуром, что сделался в Вироне главой Капитула. Дурачил всех вокруг тридцать, а то и сорок лет и, кабы его не подстрелили, дурачил бы нас по сию пору. Конечно, безукоризненным его человеческое обличье не назовешь, но, согласись, добился он многого.

– Похоже на то.

– Зная, что ингуми охотились на Соседей – на Прежних, как принято звать их среди нас, – весьма и весьма успешно, мы вправе предположить: притворяться Соседями они умели, по крайней мере, не хуже, чем нами, людьми. Вполне возможно, даже лучше. С этим ты тоже согласен?

Шкура отрицательно покачал головой:

– Не хуже – еще ладно, а лучше-то с чего вдруг?

– Представь себе, что делалось в этих двух круговоротах тысячи и тысячи лет назад. Прежний народ жил здесь, на Синем, ингуми обитали на Зеленом, охотились в тамошних джунглях на огромных зверей. Понимаешь, Шкура, Прежних они истребили под корень, уничтожили без остатка, или почти без остатка, отчего мы и зовем их Прежним народом. Но почему же они задолго до этого не извели зверье на Зеленом?

– Тогда им бы жрать стало нечего.

– Совершенно верно. Однако хватило бы им ума подумать об этом вовремя, не окажись под рукой людей? Образца для подражания?

– Понятно. То есть они и сами были просто неразумными тварями. Здоровенными летучими пиявками. Опять улыбаешься… а знаешь, приятно!

– Мне тоже. Со временем Прежние отыскали некие способы пересечь бездну, отделяющую Синий от Зеленого. Возможно, построили собственные посадочные шлюпки… по-моему, у них таковые имелись наверняка. Стоило им перелететь туда, ингуми тоже сделались могущественны, мудры – настолько могущественны и разумны, что истребили Прежний народ практически без остатка. Сильные стороны Прежних стали сильными сторонами их врагов, понимаешь? В отчаянии Прежние старались стать еще сильнее, умножать, умножать и умножать знания и весьма в этом преуспели, но собственные успехи обрекли их на гибель…

Тут мне живо вспомнились уподобившиеся зверям люди, которых нам показывали в Медвежьей Башне, из тех, кто предпочел отринуть человеческую природу, терзаемый отчаянием либо чувством вины. Наш омофаг, посаженный к ним в клетку, едва увидев их и сообразив, кто они таковы, принялся лихорадочно вспоминать человеческую речь.

– Отец?..

– Да, сынок?

– А не могут они, ингуми, и нас истребить подчистую?

– Разумеется, могут.

– Тогда надо было нам прикончить Джали.

Я покачал головой, гоня прочь воспоминания о клетках и едкой вони.

– Человечества это не спасет.

– Ну хоть на пользу пойдет!

– Не пойдет. Мало этого, пойдет только во вред. Не забывай, Шкура: ингуми очень быстро перенимают у нас все, любые наши черты. В Гаоне Джали была мне союзницей, а в том доме, на ферме, другом. Сражалась за меня, разила моих врагов, выведывала их секреты, чтоб передать мне при встрече в саду либо прошептать из-за окна моей спальни. Допустим, я подождал бы, пока она не повернется ко мне спиной, вытащил длинный острый клинок, коего при мне нет, и воткнул ей в спину…

– И жалко, что не воткнул!

– Нет, если б ты видел это своими глазами, то не жалел бы ничуть. Представь: эхо предсмертного вопля над безмолвными, безлюдными топями… у твоих ног корчится, бьется в судорогах, истекая кровью, безобразная, жуткая тварь, всего миг тому назад казавшаяся миловидной женщиной… Постарайся представить себе все это. Удается?

Шкура не ответил ни слова.

– Затем ты бьешь ее в затылок прикладом пулевого ружья, пытаясь избавить от мук. Парик ее падает с головы, и она поднимает на тебя взгляд, с мольбой в глазах просит о пощаде: сжалься, сжалься надо мной, Шкура, смилуйся, ради собственной матери! Смилуйся! Мы ведь были друзьями, и я охотно легла бы с тобой там, в Медвежьей Башне, если б ты только пришел ко мне! Это ведь правда, сам знаешь! Пощади мою жизнь, Шкура!

– Тр-реп – нет! – скомандовал Орев.

Однако я продолжал:

– Тогда ты бьешь снова, куда сильнее, приклад пулевого ружья разбивает беззубые десны, крошит клыки кровопийцы, вот только тебе никогда не удастся забыть ее взгляда, и мы с тобой – да-да, и я тоже – еще не раз увидим ее глаза в предрассветные ночные часы. Доживешь до моих лет – и то ее глаз не забудешь…

Шкура неохотно кивнул.

– А спустя еще сотню лет все ингуми, сколько ни есть их в сем круговороте, стали бы чуточку беспощаднее, кровожаднее, заносчивее – и все из-за того, что мы с тобой сотворили нынешним вечером. Помни: ингуми переймут от нас все. Пусть даже поневоле.

– Ладно, я понял.

– Перед самым концом гаонской войны я освободил своих ингуми от службы – всех, в том числе и Джали. Отчего я, по-твоему, так поступил?

Шкура беспокойно поежился.

– Не нужны больше стали.

– Как это «не нужны»? Применений им я мог бы найти множество. Поверь, мне ведь чего только не приходило в голову! К примеру, завоевав поселения вниз по реке, основать империю. Или хотя бы, воспользовавшись их услугами, взять под свою руку Хань и упрочить власть над Гаоном. Когда Крапива отправила вас с братом искать меня? Не так уж давно, верно?

Шкура кивнул.

– Я мог бы послать ингуми за вами, велев доставить вас, всех троих, в Гаон, и мы стали бы там правящим семейством, каковым явно становится в Бланко семья Инклито, а после моей смерти вы с братом сцепились бы насмерть в схватке за трон… Все эти возможности я отверг и предпочел уйти с трона, вверенного мне гаонцами, – отчасти, поскольку знаю, или полагаю, будто знаю, что случилось с Соседями… поскольку знаю, что выстроенные ими башни еще тянутся к волглым, сырым небесам Зеленого, тогда как их города, рассыпавшись в прах, обернулись безликими, безымянными холмами.

Умолкнув, я подождал отклика, однако Шкура лишь таращился на меня, слегка приоткрыв рот.

– На Зеленом, Шкура, Прежние проделали то же самое, что я сделал в Гаоне. Заставили ингуми служить им и с течением времени все сильнее, сильнее зависели от собственных слуг. Позволили слугам летать на Синий, а может, даже возили их сюда кормиться. Видишь ли, я сам дал своим ингуми позволение кормиться кровью жителей Ханя. Убеждая себя: такова-де война, и Набольший В Хане наверняка поступил бы с нами в точности так же… однако сам я, ступая на этот путь, твердо решил сойти с него при первом же случае.

– А что случилось, когда здесь не осталось Прежних совсем? – сдавленно пролепетал Шкура. – Когда ингуми