сомневаюсь, в это время я, как и прежде, всего лишь глядел в огонь, но словно бы вновь видел перед собою Старое Подворье – темное, холодное, зловещее, далеко внизу, за оконцем крохотной комнатки, предоставленной нам со Шкурой Поводырями Медведей. Напротив высилась башня палачей, к которой не советовали приближаться даже сами Поводыри – громадная посадочная шлюпка, почерневшая от времени, местами лишенная листов обшивки, но не утратившая изящества до сих пор. Сбоку виднелась так называемая Башня Ведьм, пострадавшая куда сильнее, а с другой стороны – порыжевшая от ржавчины Красная Башня. У нас, на Синем (да и на Зеленом), все три назвали бы посадочными шлюпками, однако в Круговороте Красного Солнца они, считавшиеся строениями, обросли множеством карликовых пристроек, наростов из камня и кирпича, ныне освященного временем в той же мере, что и сами шлюпки.

Некогда я распрощался с жизнью почти в такой же комнатке, на борту точно такой же посадочной шлюпки, и посему той ночью вспомнил о собственной смерти с необычайной, на редкость мучительной остротой. Терзаемый воспоминаниями, я поднял взгляд к звездам, куда более ярким, многочисленным, чем днем, но не сумел отыскать в небесах ни Зеленого, ни Синего, ни Круговорота, ни даже созвездий, которыми любовался вдвоем с Крапивой в те времена, когда Жила был еще крохой, а мы коротали вечера, с заходом солнца расстелив на берегу одеяло и подолгу – бок о бок, рука об руку – глядя вверх, в звездное небо.

Тут Шкура заговорил, и я поднял взгляд, хотя не понял ни слова.

– О чем ты задумался, отец? – повторил он.

– О смерти дюко Ригольо на борту той шлюпки.

– А-а, вот отчего ты так загрустил, – кивнув, откликнулся Шкура.

– Шелк… Хор-роший! – объявил Орев.

– Ты сегодня еще что-нибудь про Прежний народ расскажешь?

– Нет, пока ты не обдумаешь уже сказанное.

– Я вроде бы уже…

К тому времени я устал до той самой степени, когда очень хочется на минутку прилечь – нет, не с тем, чтоб заснуть, просто прилечь.

– Как угодно.

– Я еще кое о чем спросить хотел. Правду сказать, о многом. Вот ты говорил, что Прежние, скорее всего, не очень похожи на нас…

– Да, было дело.

– Получается, почти в точности, как мы, выглядят только ингуми. То есть для нас почти в точности, как та красная пиявка – помнишь? – казалась лягушкам мальком.

Я не ответил ни слова.

– Ладно. Допустим, лица они себе – ты рассказывал – лепят, чтоб сходства добиться. А после пудрятся, красятся, как женщины. Только они же и разговаривают по-нашему, а порой кажется, будто даже думают совсем как мы. Взять хоть Джали. Она же злилась на нас в точности как настоящая женщина!

– А дальше?

Шкура слегка, самую малость округлил глаза.

– То есть, что «дальше»? Вопросы задавать?

– Нет, Шкура. Лучше уж рассуди сам. На благо и самому тебе, и всему круговороту.

– Я вроде бы уже на пределе… Сдается мне, Прежние были куда сильнее и сообразительнее, чем мы. Так все вокруг говорят. И если они на нас непохожи, а ингуми, наоборот, очень похожи, выходит, Прежние запросто могли отличать их от своих. А если так, каким образом ингуми сумели причинить им столько зла? Как смогли выжать отсюда? Ты, отец, ответ знаешь?

– А отчего ингуми так похожи на нас? – спросил я.

– То есть отчего я считаю, что похожи? Ну так Джали точно похожа, а ты говоришь, что и остальные тоже. Берегись, мол, людей в старых домах и так далее… Вот были б у них хвосты или еще что-то этакое, мы бы по хвостам их запросто могли отличить.

– Нет, речь не о том, отчего ты так считаешь. Считаешь ты так, поскольку это верно. Отчего это верно?

Шкура озадаченно наморщил лоб.

– В Гаоне – прошу прощения, если упоминал о сем прежде, – охотники на барахтуров плетут из лозы их чучела, сверху обтягивают шкурой барахтура…

– Нет, об этом ты, кажется, не рассказывал.

– Стало быть, рассказал сейчас.

– Хочешь сказать, ингуми выглядят как мы, чтобы на нас охотиться?

Я отрицательно покачал головой.

– Я хочу сказать, что они добиваются сходства с нами, чтобы на нас охотиться. Вот ты говоришь, та пиявка в заводи над нашей мельницей казалась лягушкам рыбкой. Мальком.

– Ну да. По-моему, так и было.

– А что, если б она не умела плавать?

Шкура надолго умолк.

– А-а, вот ты о чем! – наконец вскричал он. – Они вправду становятся… делаются очень похожими на нас, только для этого нужны мы! Образец для подражания! Чему улыбаешься?

– Видишь ли, Шкура, я почти не надеялся подвести тебя так близко к ответу, не нарушая клятвы, которой не намерен нарушать ни за что. В Гаоне под моим началом оказалось два с лишним десятка ингуми. Мы воевали с поселением под названием Хань, и из них получились великолепные помощники – разведчики и убийцы. Их подвиги во вражеском тылу и составляли почти все чары, якобы насылаемые мной на противника. Но после, когда я, разжившись лодкой, оставил город и отправился вниз по реке, они пустились в погоню, дабы покончить со мной.

– Зачем?

– Из опасений, что я не сдержу клятвы, данной твоему брату. Он по секрету поведал мне нечто, по мнению ингуми, способное, сделавшись общеизвестным, причинить им неописуемый вред. Возможно, согласившись с тобой, я нарушу клятву, но сомневаюсь, что это…

– Др-рянь твар-рь!

– Да, Орев, да. Разумеется.

– Но если они хотели прикончить тебя, по-моему, тебе надо бы раскрыть их секрет всем и каждому.

– Чего ради? Во избежание угрозы для жизни?

Шкура кивнул.

– Нет уж, спасать жизнь ценой чести я не стану. Бывало, я жаждал смерти и даже сейчас не слишком боюсь умереть, а вот бесчестия себе не желал никогда. Ни разу.

– Хотел было сказать, что это не про Прежних, но такое чувство, будто все же про них, – с новым неспешным глубокомысленным кивком рассудил Шкура. – Будто ты как-нибудь, при случае, свяжешь концы с концами.

– Концы с концами, как ты выражаешься, я свяжу прямо сейчас. Разумеется, Прежние были много сильнее, много мудрее нас, тут ты, вне всяких сомнений, прав. Прав ты и в том, что ингуми стали похожими на нас не только с виду, но и в речи, и в мышлении, и в поведении, и все затем, чтоб пить нашу кровь. Конечно же, полного сходства с нами во всех отношениях им не достичь. Их ноги гораздо слабее наших, и эту слабость они порой выдают за старческое одряхление, как тот же патера Кетцаль. По-моему,