поживает, вот мы и пришли. И Джали с нами отправилась: ей здесь нравится больше. И Орев.

– Сдается мне, Бивень, или Инканто, или Шелк, или как его по-настоящему звать, доводится твоему мужу отцом в глазах богини, – объяснила Бале малика. – Отцом в глазах Майнфрейма… или еще как-нибудь этак. О, вспомнила я его второе звание. «Патера», верно? – уточнила она, вопросительно взглянув на меня.

– У меня и на это звание никаких прав нет, но – да, память тебя не подводит.

– Это на их Высшей Речи, почти ими позабытой, означает «отец». Патера… вроде как «папенька».

Стоило Бале усесться, ее младший сынишка тут же полез к ней на колени, и она, подхватив и подняв его, с задумчивым видом вздохнула.

– Жалко, Жилы нет дома…

– Мне тоже жаль, только вряд ли он нам помог бы хоть чем-нибудь, – отвечала малики.

– И еще вонь эта… вы уж меня извините. Жила не хочет, чтоб я туда спускалась чистоту наводить, но я спущусь и уберу, если он сам не возьмется за дело сразу же, как только вернется. Даже сейчас убрала бы – ты только покарауль.

Малики отрицательно покачала головой.

– Будь у меня время – не отказалась бы, но все же мужскую работу должны исполнять мужчины.

– Хочешь, я уберу, а ты, если надо, покараулишь, – предложил Шкура. – А о чем вообще речь? Что там у вас?

На неизменно суровом лице малики отразилась лютая ярость.

– Пленные. Пленные, взятые в последнем крупном бою. В подвале сидят, в цепях. Сколько там, Бала? Шестеро?

– Пятеро, – ответила Бала, покачав головой.

– Кто умер? Женщина?

– Нет, один из мужчин. Вот сюда получил пулю, – пояснила нам Бала, приложив ладонь к изрядному животу. – Под конец Жила его вывел наверх. Ослаб он так, что ничего б уже не смог сделать, но я все равно старалась к нему мальчишек близко не подпускать.

– Так ему и надо: он наш дом сжечь хотел! – объявил Шаук и энергично закивал, подтверждая собственную правоту.

– Бедняжка, – пробормотал Орев.

– Насколько я понимаю, здешние деревни воюют между собой? – вздохнул я. – Вот и на Синем почти то же самое. Поселения бьются друг с дружкой не на жизнь, а на смерть…

– А где ваша посадочная шлюпка? – с нарочитой небрежностью полюбопытствовала малики.

– Шлюпки у нас нет. Кстати, я как раз собирался спросить тебя, но лучше спрошу вас обеих: нет ли посадочной шлюпки где-нибудь здесь, поблизости?

– Есть, есть, – закивала Бала. – Та самая, которую отец Жилы пробовал починить. Только она не летает.

– Да, знаю.

– Так тебе требуется кто-нибудь, чтоб за пленниками убрать? – подал голос Шкура. – Это от них вонь? Гляди, я прямо сейчас могу взяться.

– Хор-роший мальчик! – одобрительно каркнул Орев и даже зааплодировал, шумно хлопая крыльями.

– Только пулевое ружье лучше здесь, наверху оставь, – посоветовала малики. – Давай сюда.

Шкура перевел взгляд с меня на нее.

– Отцу оставлю.

– Это моя деревня!

Я принял у Шкуры пулевое ружье и передал ей.

– Действительно. Не сомневаюсь, ты честно вернешь его Шкуре, как только он покончит с мужской работой.

Малики, кивнув, положила ружье на колени и смерила строгим взглядом Шаука с Карном.

– Идем покажу, только меч прихвачу!

Бала со Шкурой поспешили к дверям.

– Вы прибыли сюда на посадочной шлюпке, – заговорила малики, повернувшись к нам с Джали. – Скорее всего, сегодня. Я поняла это сразу, едва взглянув на волосы вашей девчонки. И теперь хочу знать, где она. Где шлюпка?

– Я ведь сказал: шлюпки у нас нет. Да, прибыли мы только сегодня, тут ты ничуть не ошиблась, но не на шлюпке. Пойми, в действительности мы… не настоящие. Не существуем здесь и сейчас в том смысле, в каком существуете вы, как и сказал тебе мой сын.

Малики задумчиво покачала головой.

– Кто ж мог подумать, что мальчишка говорит правду…

– Я слышал, как он пробовал лгать, и лгун из него – скверней некуда, как и из меня самого. Вот у Джали – о чем ты и догадалась в мгновение ока – получается много лучше.

– Др-рянь твар-рь! Сквер-рная! Бог говор-рить!

По губам малики зазмеилась ледяная улыбка.

– Твоя птица ей явно не верит.

– Не верит, – подтвердил я. – Я верю, но Орев – нет.

Джали улыбнулась мне во весь рот, прислонившись спиной к стене из грубо отесанных бревен. Пожалуй, красоты ее хватило бы, чтобы разбить хоть целую тысячу сердец.

– Ты, кальд, по сердцу мне пришелся, – сказала малики. – И мне, и всем нашим вообще. Генерал Саба не раз говорила, что особы порядочнее, приятнее, умнее – мужчины ли, женщины – в жизни еще не встречала, и благодарила богиню за этакое благословение: ведь враг из тебя вышел бы грозный. Вот, превосходная же подсказка! Неужели не припоминаешь?..

Я покачал головой.

– Тривигантку я узнал в тебе почти сразу же, едва увидев, и подсказки мне ни к чему. Что же до приписываемого мне ума, умом я, сама видишь, отнюдь не силен. Кто я таков, тебе неизвестно в той же мере, в какой мне неизвестно, кто такова ты – разница лишь в том, что я сознаю собственное неведение. Принять меня за кальда Шелка!.. Столь лестные заблуждения на свой счет опровергать нелегко, однако же ты ошибаешься. Поверь, ошибаешься, и еще как.

– Проснемся ли мы поутру, заночевав здесь? – осведомилась Джали. – То есть проснемся ли здесь же?

– Не знаю. По-моему, вряд ли.

– Тогда я спать не собираюсь. Надеюсь, вы со Шкурой мне уснуть не дадите? Я, со своей стороны, тоже постараюсь, чтоб вы не уснули!

Глаза ее насмешливо, чувственно заблестели.

Малики хмыкнула.

– Будь добра, расскажи подробнее, как у вас обстоят дела, – попросил я ее. – Очевидно, пленники Жилы напали на вашу деревню. Откуда они явились?

– Оттуда, из древнего города, – ответила малики, махнув рукой за окно. – Там их полным-полно.

– А вот это – вряд ли. Когда мы с горсткой наемных бойцов очищали его, там даже ингуми оказалось не так уж много, хотя, разумеется, куда больше, чем хотелось бы. Сейчас их наверняка еще меньше. Видимо, пленники Жилы – их рабы либо бывшие рабы?

– Да. У нас их зовут ингуманами, или попросту нелюдями.

– И те люди у ворот опасались, что мы окажемся ингуманами, верно? Посему и попросили меня показать запястья – полагаю, в поисках отметин от кандалов.

– Точно. А я поняла, что вы не из них, как только увидела волосы этой девчонки. Таких ухоженных волос здесь нет ни у кого. Ни у одной из женщин. Вон, вспомни хоть Балу.

– Ее волосы вполне чисты и опрятно уложены, как