из одной ямы выбрались, а ты нас в другую толкаешь.

Я поднял руку, и гвалт стих. Не сразу, но стих — люди видели, что я не собираюсь кричать в ответ, и это их отрезвило.

— Тихо, — сказал я. — Мы ещё из той не выбрались ямы. Только карабкаемся. Я знаю, что делаю.

— Знаешь⁈ — Елизаров всплеснул руками. — Так объясни…

— Данила Петрович, — я посмотрел ему в глаза, и он осёкся. — Ты меня знаешь. Я хоть раз делал что-то, не подумав? Хоть раз подставлял тебя или твои деньги?

Елизаров открыл рот, закрыл. Помолчал.

— Нет, — выдавил он наконец. — Не подставлял.

— Тогда поверь мне ещё раз. Всё под контролем.

Я обвёл взглядом зал. Купцы, бояре, разбойники, храмовники — все смотрели на меня и ждали, что я скажу, что я сделаю, как выкручусь из той ямы, в которую, как они думали, я сам себя загнал. Да только для меня это не яма, а мое поле боя. Лучшее поле боя, которое только можно представить.

— Щука, Угрюмый, — я повернулся к ним. — Сотню храмовников Панкрата надо разместить. Найдите им место в Слободке, договоритесь с хозяевами. Если надо — платите, я возмещу.

Щука кивнул и потянул Угрюмого к выходу.

— Данила Петрович, господа купцы, — я повернулся к Елизарову и остальным. — На сегодня всё. Расходитесь, отдыхайте и думайте не с позиции «все пропало», а с позиции выгоды. Завтра здесь же, будем планировать турнир. Там и поговорим о деньгах, о ставках, и о том, как это всё провернуть.

Елизаров хотел что-то сказать, но передумал. Покачал головой, махнул рукой своим людям и пошёл к двери. Вяземский и Шувалов потянулись следом.

Кирилл выбрался из своего угла и прошмыгнул к выходу, стараясь не привлекать внимания. Бедняга натерпелся сегодня страху на год вперёд.

Зал опустел. Остались только мои — Святозар с Яриком, Матвей с пацанами, дети, Панкрат с парой храмовников у двери. И Иларион, который так и сидел за столом, наблюдая за происходящим с выражением человека, который смотрит интересное представление.

— А ты, дедушка, — я повернулся к нему, — идёшь со мной. У меня жить будешь.

Иларион приподнял бровь.

— У тебя? А не тесно будет?

— Разберёмся. Дом большой, места хватит.

Старик хмыкнул, но возражать не стал. Поднялся, опираясь на посох, и я снова заметил, что двигается он легче, чем раньше. Бургер работал.

— Панкрат, — Иларион кивнул своему сотнику. — Размести людей, выстави охрану вокруг трактира и вокруг дома внучка. Сам тоже отдохни, завтра будет долгий день.

— Слушаюсь, владыка.

Я подхватил со стола свой нож, сунул за пояс и направился к двери.

— Пошли, дед. Покажу тебе, как живёт твой внучек.

* * *

Вечер опускался на Слободку, и воздух пах весной — талым снегом, дымом из труб. Но всё это ощущалось как непередаваемый запах свободы.

Мы шли по улице большой толпой. Впереди Святозар с Яриком, за ними я с Иларионом, следом Матвей и старшие пацаны. Гришка, Маша, Сенька, Антон и Петька носились вокруг нас как стайка воробьёв, не в силах угомониться после всех событий дня.

Слободка гудела.

Новость о снятии блокады разлетелась мгновенно, и теперь люди высыпали на улицы, будто на праздник. Слышались смех и крики, кто-то уже тащил бочонок с пивом. Слышалась песня и звуки дудки. Красных плащей не было видно нигде — Оболенский выполнил приказ Князя быстро и без лишних разговоров.

— Сашка! — окликнул меня кузнец Прохор, выходя из своей мастерской. Лицо его было чёрным от копоти, но улыбка сияла. — Сашка, ты сделал это! Разогнал их, чертей!

— Не я, — я кивнул на Илариона. — Дедушка помог.

Прохор перевёл взгляд на старика в чёрной рясе, и улыбка на его лице дрогнула. Кузнец явно узнал, кто перед ним, и на мгновение в глазах его мелькнул страх, но потом Прохор посмотрел на меня, на детей, которые вертелись вокруг старика как вокруг родного деда, и страх ушёл.

— Спасибо, владыка, — Прохор поклонился низко, от сердца. — Спасибо, что заступился за нас.

Иларион остановился. В его глазах что-то дрогнуло. Отвык глава Владычного полка от такого.

— Не за что, сын мой, — проскрипел он наконец. — Живи с Богом.

Мы двинулись дальше, но не успели пройти и двадцати шагов, как нас окружили снова. Женщины с детьми на руках, мужики, старики — все выходили из домов, кланялись Илариону и благодарили его.

— Спаси тебя Господь, владыка!

— Здоровья тебе, отец!

— Век за тебя молиться будем!

Иларион шёл сквозь эту толпу и молчал, но я видел как он смотрит на этих людей — простых, бедных, измученных жизнью людей, которые не боялись его, а благодарили. Они видели в нём не угрозу, а спасителя.

Гришка подбежал к старику и схватил его за руку.

— Деда, тебя тут все любят! — заявил он громко. — Ты теперь как Сашка, только старый!

Иларион посмотрел на мальчишку, потом снова на людей вокруг. И я увидел то, чего, наверное, не видел никто уже много лет — глаза старика заблестели.

— Идём, дедуль, — я положил руку ему на плечо. — Дом уже близко. Там отдохнёшь.

Мы двинулись дальше, и толпа расступалась перед нами, и люди всё кланялись и благодарили. Иларион шёл рядом со мной молча, но спина его стала прямее, чем раньше, и посох стучал по мостовой увереннее.

Когда мы свернули на мою улицу, старик наконец заговорил.

— Удивительны дела твои, Господи, — сказал он тихо, будто сам себе. — Впервые за сорок лет люди смотрят на меня и не боятся.

— Тут нечего бояться, дед. Ты же свой.

Иларион хмыкнул, но ничего не ответил. Только сжал мою руку, которая всё ещё лежала у него на плече, и мы пошли дальше — к дому, который ждал нас в конце улицы, тёплый и светлый.

* * *

Дом встретил нас теплом и светом.

Варя уже хлопотала у печи. Матвей помогал ей, таская дрова и воду, а младшие дети, которые убежали вперёд, уже носились по лестнице на второй этаж, крича что-то про комнату для дедушки.

— Вот, — я развёл руками, показывая на просторные сени, на лестницу наверх, на дверь в большую горницу. — Добро пожаловать, дед. Живу небогато, но честно.

Иларион