стоял на пороге и оглядывался. Он смотрел на добротные половицы, выбеленные стены и лавки вдоль стен, застеленные цветными ткаными ковриками. На печь, от которой шло ровное тепло. На окна со слюдой, через которую пробивался последний вечерний свет.

— Небогато, говоришь, — пробормотал он. — Чище, чем в иных боярских теремах.

— Деда! — Гришка скатился по лестнице и схватил Илариона за руку. — Пошли, я тебе комнату покажу! Там кровать большая, и печка своя, и окно на улицу!

— И сундук есть! — добавила Маша, появляясь следом. — Для вещей твоих!

— Каких вещей? — Иларион приподнял бровь. — У меня только посох да ряса.

— Ну значит для посоха сундук будет! — не растерялся Гришка и потащил старика к лестнице.

Иларион бросил на меня взгляд — то ли растерянный, то ли вопросительный. Я пожал плечами и улыбнулся.

— Иди, дед. Они не отстанут, пока всё не покажут. Я пока ужин приготовлю.

Старик вздохнул, но сопротивляться не стал. Дети потащили его наверх, и я слышал, как Гришка затараторил про то, какой Сашка хороший и как он их всех с улицы подобрал, и как теперь у них есть настоящий дом и настоящая еда каждый день.

Святозар проводил их взглядом и покачал головой.

— Чудные дела творятся, — сказал он негромко. — Глава Владычного полка, гроза Севера, и вот он идёт за детишками как телок на верёвочке.

— Он просто человек, — ответил я. — Старый, одинокий человек, которого все боятся и никто не любит. А тут его любят. Вот и всё чудо.

Святозар хмыкнул, но спорить не стал. Он с Яриком ушёл к себе наверх, а я отправился на кухню, где Варя уже раскатывала тесто, а Матвей резал мясо.

— Что готовим? — спросил я, засучивая рукава.

— Пироги думала, — Варя подняла голову. — С мясом и с капустой. И щи ещё, там в печи томятся.

— Добавь ещё чего-нибудь сладкого. Дед сладкое любит, я видел, как он на мёд смотрел.

— Оладьи с мёдом? — предложил Матвей.

— Давай оладьи и сбитня горячего побольше, вечер холодный.

Мы работали втроём, и кухня наполнялась запахами — тестом, мясным духом, жареным луком. Сверху доносились голоса детей и скрипучий голос Илариона, который, кажется, что-то рассказывал им в ответ на бесконечные вопросы.

Потом затопали ноги по лестнице, и в кухню влетел Сенька.

— Сашка! — он подбежал ко мне и дёрнул за рукав. — А деда говорит, что он нам привёз подарки! Только они в обозе остались, и Панкрат их принесёт завтра! Правда принесёт?

— Правда, — раздался голос от двери.

Я обернулся. Иларион стоял на пороге кухни, опираясь на посох, и смотрел на нас. Дети облепили его со всех сторон — Гришка держался за рукав рясы, Маша за полу, Антон просто стоял рядом и глазел снизу вверх.

Старик поймал мой взгляд и едва заметно подмигнул. Никаких подарков он, конечно, не вёз — откуда бы? Ехал срочно, налегке, не зная даже, что тут дети есть. Но завтра Панкрат получит приказ, и подарки найдутся.

— Правда принесёт, — повторил Иларион невозмутимо. — Там гостинцы для всех. Пряники медовые, орехи в меду.

— А мне саблю? — тут же спросил Гришка. — Настоящую?

— Саблю не привёз. Зато привёз кое-что получше.

— Что⁈

— Завтра узнаешь.

Гришка надулся, но ненадолго. Запах пирогов, которые Варя уже вытаскивала из печи, отвлёк его, и он тут же забыл про саблю.

Иларион прошёл через кухню и остановился рядом со мной. Смотрел, как я переворачиваю оладьи на сковороде, Матвей раскладывает пироги по блюдам и Варя разливает щи по мискам.

— Сам готовишь, — сказал он негромко. — Мог бы слуг нанять, а сам готовишь.

— Так вкуснее, — я пожал плечами. — И правильнее. Еда, приготовленная своими руками, она другая. В ней душа есть.

Старик ничего не ответил. Просто стоял и смотрел, а на лице его было выражение человека, который нашёл что-то, что давно потерял и не надеялся найти.

Дети убежали накрывать на стол в большую горницу, Варя понесла туда миски со щами, Матвей потащил блюдо с пирогами. Мы с Иларионом остались на кухне одни.

Я снял последние оладьи со сковороды и сложил их горкой на деревянное блюдо. Полил мёдом. Старик стоял рядом и молчал, но я чувствовал его внимательный взгляд.

— Хочешь что-то спросить — спрашивай.

Иларион помолчал ещё мгновение. Потом шагнул ближе и заговорил тихо, так, чтобы никто из соседней комнаты не услышал.

— Ты чем накормил меня, засранец?

Я обернулся. Старик очень пристально смотрел на меня.

— Бургером, — ответил я. — Мясо, хлеб, сыр, овощи. Ты сам ел, видел.

— Не юли, — Иларион качнул головой. — Я старый человек, внучек. Я знаю своё тело лучше, чем кто-либо. Двадцать лет у меня болели колени так, что я забыл, каково это — ходить без боли. Двадцать лет я просыпался по ночам от того, что суставы выкручивает. А сейчас…

Он поднял руку и сжал пальцы в кулак.

— Сейчас я чувствую себя так, будто мне пятьдесят, а не семьдесят три. Мазь твоя помогала, но это… это другое. Так что давай начистоту. Колдуешь?

Я посмотрел на него с весельем. Глава Владычного полка спрашивает меня, колдую ли я. Человек, который по долгу службы должен выжигать колдовство калёным железом. Спрашивает тихо, без угрозы, как дед спрашивает внука.

— Колдую, дед, — сказал я серьёзно. — Ещё как колдую. Видишь, слегка наколдовал тебе молодость.

Иларион не дрогнул. Только смотрел на меня и ждал продолжения.

— Каждый день колдую, — я развёл руками. — С утра до ночи. Беру мясо, хлеб, овощи и творю из них волшебство. Такое волшебство, что люди после моей еды здоровеют, молодеют и дурные мысли из головы выкидывают. Страшное колдовство, дед. Опасное.

Я не выдержал и рассмеялся.

Губы Илариона дрогнули. Сначала чуть-чуть, потом сильнее. И вот уже старик улыбался.

— Засранец, — повторил он беззлобно.

— Это комплимент?

— Это факт.

Он помолчал, глядя на меня, и улыбка его стала задумчивой.

— Светлое колдовство, — сказал Иларион тихо, — Божьим даром называют. Запомни это, внучек и никогда не говори при чужих того, что сказал мне сейчас. Даже в шутку.

— Понял, дед.

— Вот и хорошо, — он хлопнул меня